<<  Smart One


FernWithy

Отправить письмо автору
Сайт автора
Оригинал текста на английском
Перевод: Сабина

Умный парень

«В детстве я спросил своего учителя, почему бы не отнести к произведениям искусства изящные башенки, что строят набуанские птицы гамуна.

– Искусство, – ответил он мне, – никогда не бывает случайным, побочным результатом полезной деятельности. Его творят намеренно. Пусть животные без умысла создают красоту – где нет разума, не может быть искусства.

Повзрослев, я это принял. Однако, живя в данной нам прагматичной и утилитарной Галактике, я открыл еще более неуютную правду: разумность необязательна и непостоянна. Разум – в стремлении к творчеству. Интеллект и низкие истины не придадут смысла нашим повседневным планам. Где нет искусства, нет и разума.»

Пало Торецци
Из «Похвалы искусству»


– Он крупный коллекционер, – в пятый раз повторила Ганфре, уже без раздражения, но устало. В полутьме мастерской виднелись только самые выразительные черты ее лица. Отблеск световой картины, над которой трудился Пало, подчеркивал их строгую красоту. Ганфре была миловидна в юности, с возрастом же она, по мнению Пало, становилась все необыкновенней – даже или особенно когда злилась на него.

Она заметила брошенный им взгляд и нахмурилась:

– Ему очень нравится набуанское изобразительное искусство. У него самое большое в Империи собрание предметов набуанского искусства, если не считать государственную коллекцию в Тиде. Он оказывает тебе честь, пожелав включить туда твои работы.

– Ты имеешь в виду, заключить туда. – Пало добавил кроваво-красных мазков на картине. Она мало напоминала традиционное набуанское искусство, и ему не слишком хотелось ее продолжать. – Его частное собрание никому не доступно. Никто его не видит.

– Тебе какое дело? Он хорошо заплатит. Он никогда не обманывает художников.

– Ну, и что. Он даже не набуанин. Вот кабы Император Палпатин попросил...

Ганфре фыркнула:

– С каких пор он чего-нибудь просит? Он просто берет.

– Я знаю, но все же иногда тешусь надеждой – вдруг он вспомнит, что с Набу, и начнет себя вести соответственно.

– Это маловероятно, – покачала головой Ганфре. – Пало, тебе обязательно надо принять приглашение Лорда Вейдера и продать ему все, что он захочет. Я… я кое-что слышала. Не хочу, чтобы мой муж превратился в мишень его гнева. В наше время, милый мой, не так уж много осталось капризных набуанских художников.

Пало, шагнув назад, разглядывал световую картину:

– Убедительный довод.

Ему не нравилось, как темно-красные лужицы бросают отсвет снизу на голубую абстрактную речку посередине. Вообще-то, нелепый вид искусства. Стоит ли тратить время на создание картины, которую можно уничтожить, отключив энергию. Так как он не владел этой художественной формой, то и посвятил ей целый год, к счастью, уже заканчивающийся. Хоть он и разобрался в технике, но, честно говоря, сомневался, что когда-нибудь захочет ее применить.

«Не причем тут изобразительные средства, и ты это знаешь. Ты не сделал ничего стоящего с тех пор, как оказался на этой галактической помойке. Корускант скажется на тебе, также как раньше Набу.»

Ганфре дернула его за правый локоть – верный знак, что она не отстанет:

– Пало, тебя ждут, тебе назначено время.

– Ты назначила встречу, не спросив меня?

– У меня не было выбора. – Она снова нахмурилась. – Пало, хватит валять дурака. Тебе не идут манеры избалованного художника.

Он вздохнул и, наклонившись, поцеловал ее в щеку – для нежного щипка она была не в настроении:

– Хорошо, я пойду, некуда деваться. Наверное, я просто лелею мечты, в которых победившие повстанцы прославляют меня за храбрый отказ связываться с имперскими чинушами.

– Я почему-то сомневаюсь, что повстанцы сочтут храбрецами тех, кто не размахивает бластером. Они не поражают меня особой утонченностью или склонностью к интеллектуальным протестам.

Про себя Пало согласился с этим. Однако он взял за привычку не высказываться ни против повстанцев, ни против Империи. Десять лет назад Палпатин объявил себя Императором, и с тех пор его сжимающийся кулак вынуждал к мятежу все больше звездных систем. Пало в детстве довольно долго изучал политическую историю и знал, что со временем повстанцы превратятся в серьезную силу и заставят с собой считаться.

– Как я ненавижу политику, – вздохнул он.

– Знаю. – Ганфре смахнула с его плеча пыль, наэлектризованную световой картиной, и пошла отпереть дверь в галерею.

Освещение с улицы перекрыло мерцание кисти, и Пало сдался. Все равно ему никогда не удавалась абстрактная живопись. Без всякого сожаления он пнул выключатель, и картина исчезла. Он и не подумал ее сохранять.

– Пало, в ней ведь начало проявляться что-то интересное!

– Ей не хватало ни оригинальности, ни чувств.

Он прошел за Ганфре в галерею – светлую, окрашенную в белое, комнату, с красиво расположенными скульптурами и картинами. Этим занималась Ганфре; чувство прекрасного у Пало не распространялось на интерьеры. Старые набуанские работы бросались в глаза немногочисленным покупателям и неизбежно влекли их к себе. Корускантские же терялись среди них: стоимость их падала неуклонно и неспешно.

На улице толпы молодежи направлялись на два уровня вниз, в клубный квартал. Некоторые – немногие – скользили взглядом по окну галереи: Ганфре устроила там завлекательную витрину. Произведения Пало приобретали только серьезные коллекционеры, а их ряды быстро сокращались. Империя не поощряла искусство.

Если, конечно, не считать статуи Палпатина и фрески, изображающие его восшествие на престол. Для Имперского квартала их постоянно заказывали. К радости Пало, его не трогали. Он боялся, что не посмел бы отказаться.

«На случай, если ты не заметил, никто тебя ни о чем и не просит. И не из-за их дурного вкуса. Все, что ты за последние годы создал, не достигает даже уровня имперских запросов.»

Вызванный Ганфре небольшой грузовик уже стоял у боковой двери.

– Водитель предложил помочь, – сказала она.

– Хорошо. – Пало оглядел галерею. – Вейдера что-то конкретно заинтересовало?

– Он говорил, что интересуется официальными королевскими портретами…

Голова Пало резко, чуть ли не сама по себе, повернулась:

– Ему известно, что все было уничтожено при погроме Тида. Если я принесу ему королевские портреты, мне конец!

Ганфре помахала ладонью:

– Нет-нет. Я ему напомнила об этом. Он явно этого не учел. Не похоже, что он устраивает тебе ловушку, Пало.

– И с чего это мне не верится?

Она помолчала, затем, смирившись, вздохнула.

– Ладно. Видимо, он думает, что, так или иначе, у тебя кое-что сохранилось. Он очень осторожно спрашивал. Мне не показалось, что он собирается тебя обмануть. Если хочешь знать, он словно доверял какую-то тайну.

– Тайну, – задумчиво повторил Пало. – Великолепно. Слуга Императора изволит поделиться со мной тайной. Это, наверняка, вредно для моего здоровья.

Ганфре нервно улыбнулась:

– Полагаю, у нас нет выбора.

– Ну, это спорный вопрос, – хмыкнул Пало. – У меня королевские портреты забрали, как и у остальных. Если он больше ни о чем не спрашивал…

– Нет, он захотел посмотреть еще. Его внимание явно привлек один пейзаж.

– Который? В какой технике?

– Цветной кристалл. Тот, что висит в Имперском музее. Вернее, висел, пока он его не купил.

– Вот вам и моя корускантская экспозиция, – покачал головой Пало.

Столичный музей приобрел у него этот пейзаж одиннадцать лет назад, за три года до переезда с Набу. Тогда, в тридцать один, он был одним из самых молодых художников среди заключивших сделку со знаменитым музеем. Теперь, в сорок два, никто и не заметит, если каким-то чудом он что-нибудь продаст туда.

– Ну, хорошо. Я захвачу пейзажи и несколько кристаллов.

– Еще он намекал на неофициальные королевские портреты.

Пало поленился даже отвечать на это. Очевидно, у Вейдера шлем поехал из-за Набу, но Пало ничего не мог поделать. Изо всех неофициальных изображений набуанских королей и королев он сохранил только глиняную маску Падме Наберрие. Он ее знал в детстве по корпусу младших законодателей. Она превратилась в королеву Амидалу, затем в сенатора Амидалу, однако Пало к тому времени разочаровался в политике и очень смутно представлял, что сталось с Падме. Все же он решил упаковать маску, хоть и сомневался в интересе Вейдера к работе шестнадцатилетнего недоучки.

Он вышел вслед за Ганфре к грузовику, сел рядом с водителем и наклонился поцеловать жену.

– Вернусь, как можно быстрее.

– Да, пожалуйста. Поторопись.

Ее рот дернулся, и он впервые заметил, что она не просто нервничает – она напугана.

Он, обругав себя за эгоцентризм, сжал ее ладонь.

– Все будет в порядке, Ганфре. Давай, когда я вернусь, проведем вечер вдвоем. Сегодня я не собираюсь работать.

– Хорошо. Пока тебя не будет, я что-нибудь приготовлю. Что-нибудь набуанское.

Пало улыбнулся.

– Восемь лет я не думал о Набу, а нынче у меня целый день воспоминаний.

– Тогда я могла бы…

– Ничего, мне это приятно. Я и забыл, как мне не хватает родины. – Он еще раз стиснул ее пальцы и отпустил их. – Пора ехать.

Ганфре кивнула и отступила назад.

Водитель снялся с места. Пало смотрел, как его галерея исчезает среди безликих улиц Корусканта.


Набу.

Яркие незажившие воспоминания затопили его внутреннее зрение – пикники на солнышке, величественные здания, блистающие озера, едкие испарения обширных болот. Разумеется, он никогда не думал о Набу. Ныне это все равно, что думать о призраках. Они с Ганфре сбежали до уничтожения Тида с безжалостной зачисткой антиимперских группировок, что произошло через три года после воцарения Палпатина, и начавшейся в то время чудовищной индустриализации сельских регионов. Эта индустриализация, почти превратившая их в пустыню, потрясла Пало бездумной жестокостью. Все же, в некотором смысле, он остался там. Все, чем он раньше был, связывало его с родной землей, в чем-то жизненно важном его разорили и разграбили вместе с ней.

Столь привлекший внимание Вейдера пейзаж безвозвратно сгубили его же подчиненные. И вот он пожелал выкупить его изображение.

Что ж, желание – это уже кое-что, шаг в правильном направлении. Пало подумал, что он должен разъяриться на такое лицемерие и, как добропорядочный нонконформист, отказаться иметь с ним дело. Однако ему нужно было кушать. И, возможно, ему надо любоваться прекрасными вещами, чтобы не творить безобразные. Революция через искусство, в набуанском духе.

Грузовик обогнул огромный стерильно чистый дом в богатой части имперского правительственного квартала. Бесшумно поднялись гигантские ангарные ворота, и Пало окунулся во мрак. Водитель спустился гораздо ниже уровня улицы – Пало не разобрал, насколько ниже.

Когда он вышел из грузовика, перед ним по стойке «смирно» вытянулись два модифицированных боевых дроида. Они были вооружены световыми мечами – по некоей прихоти, решил Пало, помня об отношении имперцев к Ордену джедаев. В густой тьме за дроидами медленно и равномерно шипел механический респиратор.

До Пало донесся изысканно ровный голос:

– Дроиды перенесут ваши работы. Ваш водитель отпущен. Грузовик возвратят владельцу, и я прослежу, чтобы вас отвезли домой.



Пало кивнул, ощутив абсолютную сухость во рту. Его сердце колотилось, ладони вспотели. Полотняный мешок с глиняной маской, впитав влагу, был мокрым на ощупь. Одно только присутствие лорда Вейдера порождало страх в самом воздухе. Оказаться рядом – словно попасть в речную стремнину над водопадом.

– Благодарю вас, – выдавил он из пересохшего горла . – Там несколько больших кристаллов требуют осторожного обращения.

Черная тень двинула рукой, отсылая дроидов. Те начали разгружать вещи.

Лампы постепенно осветили богато убранный зал, а не ангар, как ожидал увидеть Пало. Величественные окна в свое время заменили большими непрозрачными панно. Их покрывал геометрический узор, который зацепил внимание Пало, несмотря на соседство человека в черном плаще. Он подошел вглядеться поближе, чтобы занять себя чем-нибудь, пока его работы разгружают.

– Прекрасное произведение, – сказал он, обнаружив, что теперь, когда он смог отвлечься, его голос окреп. – Позвольте спросить, кому вы давали заказ? Я не узнаю школу.

Длительное молчание заполнялось лишь ровным, как метроном, дыханием Вейдера. Наконец он ответил:

– Это традиционный орнамент с одной небольшой планеты на Внешних Территориях.

– С какой именно?

– Вы здесь, чтобы демонстрировать произведения искусства, а не обсуждать их.

Пало заставил себя отвести глаза от орнамента и поклонился:

– Прошу прощения, милорд, если я нанес оскорбление…

Опять долгая пауза.

– Никакого оскорбления. Я много лет не разговаривал об искусстве, а сейчас нет времени для надлежащей беседы. Планета называется Татуин. Художник… просто жил там когда-то.

Ясное дело, не стоило ждать дальнейших сведений на этот счет. А жаль – он видный коллекционер. Но от него не потребуешь давать рекомендации художникам. Правда, как заметила Ганфре, он их никогда не обманывает.

– Моя жена сообщила мне, что вы приобрели у Имперского музея пейзаж Озерного края.

Вейдер показал на дальнюю стену. Включилась другая подсветка, бросая блики на зелено-голубой кристалл, что Пало создал в тидской мастерской, выделяя ярко-белым сиянием крутой обрыв водопада, выхватывая тут – желтый цветок, там – клочок рыжей шерсти. На самом деле, здесь кристалл смотрелся лучше, чем в музее, – если бы еще его кто-то видел.

– Пейзаж подходит к этому залу, – произнес Пало. – Благодарю вас за достойный показ.

Вейдер не стал на это отвечать.

– Вы захватили другие пейзажи?

– Да. В кристаллах и в другой технике. Ганфре – моя жена, то есть, - говорила, вы интересуетесь официальными королевскими портретами?

– Она уведомила меня, что вы подчинились повелениям Императора по этому вопросу.

В его тоне прозвучало явное неодобрение. А ведь, несомненно, если бы Пало не подчинился воле Палпатина в этом деле, Вейдер казнил бы его.

– Мне пришло в голову, что у вас могли остаться другие изображения, не официальные. Обычные портреты.

– Вообще-то, я никогда не обращал особого внимания на монархию.

– А я слышал, вы учились в корпусе младших законодателей с Падме Наберрие.

Пало сдвинул брови. Он привез ее портрет, но, конечно, не ожидал, что его спросят о нем едва ли не напрямик. Корпус младших законодателей – такая древняя история. Он не упоминался в биографических данных Пало, хранящихся в музеях.

«Вейдеру не требовался любой набуанский художник. Не нужны ему и пейзажи… кроме того, что он уже купил. Он вызвал Пало Торецци, в прошлом законодателя-ученика и политического идеалиста. Но зачем?»

Пало прогнал эту мысль. Побуждения Вейдера – не его забота.

– Это было до того, как она стала королевой Амидалой. У меня с собой один портрет – единственная моя вещь, связанная с набуанской монархией. Однако я сделал его, когда ей исполнилось двенадцать, а мне – всего шестнадцать лет. Я еще не выучился на художника. Тогда я полагал, что стану политиком.

Вейдер на противоположной стороне зала изучал выгружаемые вещи.

– Где этот портрет?

– Здесь у меня, – отозвался Пало, снимая с плеча полотняный мешок.

Он невольно прищурился, испытывая то ли подозрение, то ли просто недоумение. Он не мог понять, что чувствует – но и не мог подавить это чувство.

– Портрет хранился не в галерее с другими моими работами. Я в последнюю минуту взял его из личной коллекции.

– Ясно. Допускаю, что тяжело было бы с ним расстаться.

Недоумение вытеснило и подозрение, и даже страх.

– Милорд?

– Трудно, порой, расставаться с чем-либо прекрасным.

– Милорд, мы не так уж близко дружили. Падме было всего двенадцать, когда мы познакомились. Маленькая девочка. Хорошенькая, но…

Вейдер не изменил позу, но как-то напряженно застыл. Его аура заполнила зал. Страх вернулся на вершину эмоций Пало, легко свергнув недоумение. До Пало доходили разные слухи о Вейдере, но ни один даже не намекал на столь переменчивое бешенство.

– Почему, не будучи близко знакомы, – пророкотал убийственно спокойный голос, – вы изваяли и оставили себе ее портрет?

– Я вылепил его из-за ее интересного лица, – с трудом произнес Пало. – Вот и все. Я попросил ее позировать для меня. Закончив, я предложил маску ей, однако она сказала, чтоб я оставил ее у себя. Она… думаю, она увлеклась мной в то время.

– И вы не отвечали на ее чувства?

– Ей было двенадцать, – тупо повторил Пало, вдруг уверившись, что попал в один из самых странных кошмарных снов в своей жизни. «Падме.» Из всей его жизни спросить его о Падме Наберрие. – Мне – шестнадцать.

Вейдер опять молчал. Пало медленно полез в полотняный мешок и осторожно извлек глиняную маску. На больших глазах и тонком профиле Падме заиграл отблеск от подсветки пейзажа. Он почему-то сделал ей рот поменьше, чем в реальности. И зачем? Озарявшая все лицо широкая улыбка чаще приносила ей победу в голосованиях, чем ее полемические таланты. Почему он вздумал уменьшить его?

– Это не очень хорошая работа неопытного юнца, – торопливо сказал он в спину Вейдеру.

Вейдер обернулся, протянул руку. Пало вложил в нее маску. Вейдер пристально глядел на нее, проводя пальцем по узкому носу, затем по завиткам, которыми Пало передал длинные локоны Падме.

– Рот у нее был шире, – отметил Вейдер. – Впрочем, в остальном, это превосходный портрет. Она здесь такая радостная.

Пало не знал, что и как на это ответить.

– Это произошло в одно радостное лето, – наконец сказал он. – Поэтому я и сохранил маску. Мы все были счастливы.

Вейдер промолчал. Пало чувствовал необходимость заполнить паузу.

– Я вылепил маску после того, как Падме выиграла дебаты – не помню, на какую тему.

Он лихорадочно перебирал свои воспоминания, чтобы еще что-то сказать. Неподвижный Вейдер жадно впитывал его слова.

– По правде, она победила меня. Хоть я и старше, она разбила меня наголову. Мы держали пари. И она выиграла…

Он резко остановился, внезапно пожелав себе заткнуться еще до начала этой фразы. Учитывая отношение Вейдера, глупо было…

– Поцелуй, – проговорил Вейдер. – Она выиграла поцелуй.

Из его голоса, к удивлению Пало, исчезли гнев и напряжение. Он-то думал, что Вейдер взорвется.

Пало кивнул.

– Да… невинный поцелуй.

– Ей исполнилось двенадцать, – в раздумье произнес Вейдер.

– Именно так.

– И это ничего для вас не значило, – теперь Вейдер говорил озадаченно, будто не мог постичь столь простую мысль. – Всего лишь… детская игра.

– Дети, подружившиеся на каникулах, играли в любовь, – сказал Пало, надеясь, что это подведет итог.

Вейдер, не отрываясь, смотрел на маску, затем решительно прошагал к пейзажу. Там он стационарными зажимами прикрепил маску к стене на высоте своего роста с вытянутыми руками. Теперь Падме с юным задором смотрела вниз в зал. Вейдер глядел вверх на нее.

– Я, естественно, покупаю, все, что вы привезли.

– Милорд?

– Некоторые вещи вернутся в Имперский музей. Это хорошая работа. Вы должны гордиться ею.

– Да, конечно, милорд, но…

– И все же вам не удалось создать ничего, достойного внимания, с тех пор, как вы поселились на Корусканте. Вы губите свой дар.

– Да, милорд…

– Можете идти. – Вейдер не оборачивался, по-прежнему подняв голову к маске Падме Наберрие. – За дверью вас ждет спидер с водителем.

Он указал на сводчатый проход.

– Я прослежу за возвращением грузовика, когда его освободят.

– Благодарю вас, милорд. Не угодно ли вам…

– Идите, – повторил Вейдер не терпящим возражений тоном.

Пало попятился от него, не в силах оторвать глаз от Темного лорда, почтительно застывшего пред давно умолкшей двенадцатилетней девочкой с далекой планеты. Двери раздвинулись за его спиной. Пока они не закрыли для него этот странный дом, он не отводил взора от Вейдера.

Он очутился во внутреннем саду, на много уровней ниже защитного экрана. Наверху небо Корусканта деловито расчерчивали транспортные потоки, безразличные к тому непонятному, что происходило под ними. В заглохшем саду единственный алый цветок пытался пробиться к солнцу. Поддавшись порыву, Пало подошел, чтобы раздвинуть заглушающие его ветки, но его задержала чья-то сильная рука. Подняв глаза, он увидел молодого имперского офицера со светло-каштановыми волосами и слегка раскосыми карими глазами.

– Вам никто не разрешал ухаживать за этим садом, – сказал офицер. – Займитесь чем-либо другим.

– Я только хотел помочь.

– Ваша помощь не нужна. У меня приказ сопроводить вас до вашей галереи.

Пало кивнул и забрался в возникший рядом спидер. Офицер всю дорогу молчал и не попрощался при расставании.

Ганфре встречала Пало у порога мастерской. Увидав его, она заметно успокоилась.

– Ты в порядке?

– Я растерян, но в порядке.

– Растерян? Как это?

– Позже объясню, если сам разберусь.

Ганфре, всмотревшись в него, грустно улыбнулась:

– Что-то мне кажется, мы не проведем тихий вечер перед головизором, за стейком из шаака.

– В смысле?

– Иди рисуй. Это в твоих глазах, Пало. Излей это в картине.

И она уклонилась от его поцелуя.

«Вам не удалось создать ничего, достойного внимания, с тех пор, как вы поселились на Корусканте. Вы губите свой дар».

А какой дар мог здесь выжить? Искусство – это способ видеть правду, а правда не приветствуется в Империи. Пало не осмеливался искать ее, не говоря о том, чтобы выражать ее. Это бы его погубило.

И все же…

Он нашел какую-то правду. Пало прикоснулся к ней и теперь она льнула к нему, словно наэлектризованная пыль, словно влажная ткань… словно впервые влюбленная девочка.

Пало закрыл дверь мастерской и носком ноги включил световой мольберт. Перед ним засиял белым пустой куб. Он выбрал из панели инструментов генератор заполнения и бегло очертил абрис маски. Лишние пиксели тотчас погасли.

«Падме. Когда я последний раз вспоминал о ней?»

Он потерял интерес к политике почти сразу после того долгого счастливого лета, после того, как, изучая политическую науку, он понял всю ее бессмысленность. Он обратил внимание на избрание Падме королевой и даже шутливо рассказал своей невесте Ганфре о том поцелуе. Однако он не слишком-то думал о ней – до тех пор, пока…

До вторжения.

Боевые дроиды убили отца Пало, а его мать погибла в лагере Федерации. Он счел, что Набу конец, но тут снова возникла она и чудесным образом – или так казалось в то время – отвоевала планету. Пало возрадовался победе и отправился в Тид на торжества. Она, улыбаясь толпе, стояла на ступенях Дворца, и он подумал: «Таково ее предназначение. Мы все это знали с самого начала».

И все же его внимание привлекла фигурка в джедайской бежевой блузе рядом с ней. Пало не знал имени, только предположил, что мальчик отличился в бою. Он заметил, как тот откинул голову, как его глаза искали ее лицо, как вся его поза изменилась от ее улыбки.

Помня ее кудрявой девчушкой, он с трудом поверил в то, что она научилась притягивать людей к себе. Это сработало на том мальчике. И, видно, так или иначе, подействовало на лорда Вейдера.

Пало заполнил контуры слоями полупрозрачных мазков, но его не интересовало простое воссоздание маски. Это был всего лишь фон. Справа от ее лица он нарисовал мальчика, вызывая в памяти его серьезные черты. Слева же он изобразил лорда Вейдера, который запрокинул шлем к парящим над ним глазам. Потом он сосредоточился на этих глазах – они потемнели, в них засверкали искры. Над дугами бровей он набросал пейзаж с водопадом, купленный Вейдером.

Он не знал, как долго он работал, пока не понял, что закончил. Ее глаза царили на картине, остальные же черты были приглушены и неясны. Две фигуры бок о бок глядели в эти глаза, не замечая друг друга.

В картине были своеобразие и правда, которую Пало не мог до конца осознать. Он рисовал картину не задумываясь и теперь не понимал ее значения.

«Ее значение – смерть», – что-то прошептало ему, – «она правдива, а правда для тебя пагубна».

Он не отводил с нее глаз, его душа умолкла и замерла, одновременно пытаясь найти правду и шарахаясь от нее.

Решительным движением он наклонился к полу и нажал на выключатель. Образ в воздухе исчез.

Длинные ночные тени протянулись через мастерскую. Яркий квадрат света падал из кухни, где Ганфре убиралась после приступа кулинарного вдохновения. Пало неторопливо выпрямился, отвернулся от мольберта и пошел к жене.

Правда запретна, а в мире, где правду запрещают, искусству не выжить.

Пора снова менять профессию, подумал Пало.

Fin


  Карта сайта | Медиа  Статьи | Арт | Фикшен | Ссылки | Клуб | Форум | Наши миры

DeadMorozz © was here ™