<<  Полурасшифрованная рукопись


Solveig


ЧАСТЬ 3

Глава 1.
Утро



Клочья чёрных облаков разрывали болотное неравномерно светлеющее небо Утапау. Ночь уходила. Казалось, будто увлёкшийся зеленью художник раскрасил свод, играя всевозможными оттенками бирюзы, малахита, сверкающего изумруда, затемняя или осветляя основной тон.

Оби-Ван не увидел, как лучи света создают свой очередной шедевр, неповторимый и захватывающий дух. Не заметил рассвета. Не знал, чем закончилась битва между клонами и дроидами. Не наблюдал, как часть штурмовиков покинула планету, а жители Утапау вернулись к своим обыденным делам, не понимая толком, что здесь случилось, и как могла их планета попасть в гущу военных событий. Жители Утапау, которые воспринимали недавние события как дурной сон. И, в отличие от них, для рыцаря джедая наступивший кошмар не предполагал никакого пробуждения.

Оби-Ван Кеноби находился в пещере, ошеломлённый, оглушённый, не воспринимающий никакой внешней информации. Не замечающий ни холода приходящего утра, ни того, что его пытались найти собственные солдаты, тщательно исследовавшие озеро, а также обыскавшие все пещеры. Ни даже дроида-разведчика, пролетевшего мимо несколько раз, но так и не зафиксировавшего никаких признаков жизни.

Он, мокрый и продрогший после вынужденного купания в ночном водоёме, но не чувствующий собственной дрожи, не ощущавший переохлаждения, сидел на каменном полу, полуприкрыв глаза, обхватив руками колени, и медленно, словно пребывая в трансе, покачивался.

Уже не один час он слушал агонию, чувствовал каждый эмоциональный всплеск, каждый уход, умирая раз за разом с каждым последним выдохом растворяющихся в Великой Силе джедаев, но снова и снова оставаясь в живых, воскресая, испытывая последние муки завершающих жить, отделённых от него вакуумом пространства, тысячами парсеков друзей, товарищей.

Ему хотелось громко выть, неистово реветь как загнанному зверю, кататься по земле и дико, исступленно кричать. Кричать от боли, от бессилия, от отчаяния. Рыдать потоком солёных слёз, горько и отчаянно. Но он не мог. Словно пойманная рыба, которая часто открывает рот и бьёт хвостом, но так и не может сделать вздох, он отрешённо молчал, беззвучно раскачиваясь на холодных камнях. Сидел, словно отупев от внутренней боли, не понимая, как её может быть так много в мире, бесконечно много.


Человек в тёмном плаще, возникший посреди комнаты вместе с восходом, незаметно для охраны и многочисленных людей сопровождения, словно внезапно сотканный из воздуха первыми лучами, заглянувшими в спальню, сидел в кресле и смотрел, как солнце играет бликами на волосах спящей, улыбающейся ему во сне чистой и нежной улыбкой.

Этой ночью он не спал, он давно как следует не спал. Предстоящий через минуты перелёт через всю галактику даст ему, наконец, возможность как следует отдохнуть. Пока корабль на автопилоте со сверхсветовой скоростью будет продвигаться сквозь гиперпространство, можно будет, провалившись в сон, восстановить силы, полностью растраченные за сегодняшнюю ночь.

Ужасно длинная ночь. Тяжелая и нелегко давшаяся.

А ведь это была ещё не победа. Оставалась последняя точка, заключительный аккорд — сепаратисты, которые могут довольно скоро узнать о гибели джедаев. Необходимость срочного перелёта. Не жестокость, не месть, не желание повергнуть врагов, вкусить их гибель, а элементарное выживание. Нужно успеть опередить и их на полшага, на полмгновения. И ни в коем случае не расслабляться.

Нежная улыбка, спокойное лицо, размеренное дыхание, разметавшиеся по подушке пряди волос.

Как бы он хотел остаться здесь, в этой полутёмной комнате, где лучи утреннего солнца выхватывают из полумрака родное лицо, скользя по предметам, преобразовывая комнату, освещая танец микроскопических пылинок, напоминающих хаотическое движение Вселенной. Зачем, зачем ему еще нужна была победа, если не для возможности остаться здесь, рядом, навсегда.

«Прости меня за то, что я не хочу будить тебя, что я не смогу дождаться твоего пробуждения. За то, что ты проснёшься, когда меня уже не будет здесь. Скоро... Скоро последнее препятствие исчезнет. И мы будем вместе. Всегда. Чаще».

В эту секунду, глядя на столп света, падающий на угол кровати, он почти верил в это.

«Пожалуйста, береги себя. И детей. Мне не нужна победа без тебя».

Эта не та цена, которую он бы хотел заплатить за достижение всех своих целей.

«Мне хочется остаться здесь. Просто остаться».

Он взял её ладонь, прильнул к ней своей щекой. Закрыл глаза.

Пора.


Почему он всё ещё был жив?

Оби-Ван, ощутив безжизненный вакуум, очнулся и попытался подняться, но упал навзничь — все мышцы затекли. Только сейчас чувствуя физическую боль, покалывание по всему телу, чувствуя холод, заглушающие ту страшную пустоту одиночества, чёрную дыру, засосавшую его друзей, он пришёл в себя окончательно. Крик как выдох. Горькие слёзы потери, нестерпимой потери. Он никогда не рыдал. Даже когда погиб его учитель.

Что с ним? Разве джедай не должен быть спокоен?

«Я отплачу и отплачу».

Нет смерти, есть Великая Сила. Азбучная истина из кодекса сводила судорогой лицо. Он пробовал на вкус слова. Повторял её снова и снова. Не помогало.

«Я неправильный джедай. И никогда не был правильным».

Зияющая пустота.

И хотя он не почувствовал гибели ни Энекина, ни магистра Йоды, он знал, откуда-то знал, что потерял и их.

Чувства взрываются, пульсируют, клокочут в нём.

Отмщение. За всё. За всех. Сполна.

Джедаи не мстят.

Стон, вырвавшийся болезненный стон.

И мысль. Спокойная рассудительная мысль, от которой становится легко:

«Я не джедай».

Мысль, которая позволяет ему улыбнуться, страшно улыбнуться и выйти из пещеры.

Маленький истребитель, угнанный истребитель, набирающий высоту в зеленеющем небе Утапау. В высоком небе Утапау, превращающийся в маленькую точку, улетающий вдаль, прочь. И человек, ведущий его, проживший за ночь разом сто жизней, и несчётное число смертей, жутко улыбающийся человек, улыбающийся так, как могут улыбаться только выцветшие фотографии на каменных плитах кладбищенских памятников.


Глава 2.
Альянс


Ликования сенаторов, вскочивших в едином порыве, казалось, будут неиссякаемыми. Это было торжественное чествование Палпатина. Его победа. Его триумф.

Война практически закончилась. Дипломаты из кабинета канцлера смогли расколоть сепаратистов и в обход главным зачинщикам войны добиться подписания мирного договора с влиятельными элитами воюющей с Республикой коалицией, возглавляемой Торговой Федераций, теперь, кстати, объявившей скрывшихся своих лидеров вне закона.

Лишь чрезвычайные полномочия канцлера, сосредоточение всей полноты власти в его руках позволило так быстро подготовить мирное соглашение с влиятельными лицами той стороны и подписать его, лишь централизованное управление позволило вообще выиграть эту войну. Поэтому сенаторы только что большинством голосов проголосовали за нововведения по реорганизации системы управления. И за бессрочное канцлерство Коса Палпатина. После волеизъявления, когда канцлер произнёс речь о строительстве могущественного государства — сильной империи — ликование достигло апогея и сенаторы, вскочив, стали выкрикивать: «Император!»

Бейл Органа, который с утра был несколько оглушён новостями, и, возможно, по этой причине оказался в ложе представительства Набу, рассеянно сидел, не принимая участие ни во всеобщем безумстве, ни в голосовании, и смотрел на Амидалу. Она же довольно спокойно прослушала речь Палпатина о заговоре джедаев, о мире и о грядущих реформах. Сидя вполоборота к Органе, разглядывая беснующихся в неимоверном восторге коллег, Амидала презрительно улыбалась.

— Вот так, под гром аплодисментов и умирает свобода, — произнесла она, и Бейл мог поклясться, что произнесла она эти слова не без издёвки.

Возразить он ей не успел. Крики «Да здравствует Император!» заглушили всё. Когда они начали спадать, Падме, не дожидаясь окончания заседания, встала и пошла вон из зала, Органа тут же вскочил за ней и отправился следом.

— Думаю, что больше ничего интересного не будет, — на ходу проговорила ему Амидала, — оставаться здесь бессмысленно, — и вдруг, находясь уже почти в коридоре, повернувшись, взглянув мимо него на принимающего овации Палпатина, она мягко спросила, — а знаете ли Вы, Бейл, какой смысл изначально вкладывали в слово «Император» жители центральных регионов? Это же их слово.

Органа был, конечно, в курсе, что общегалактический вышел из прежних языков и наречий центральных систем, но об этимологии слова "Император" не знал. Поэтому он, проследив за её взглядом, отрицательно покачал головой.

— Победитель, — пояснила она, — Император — это победитель. Был такой клич в древности, которым войска приветствовали своего полководца, разгромившего врага, — она замолчала и потом задумчиво добавила не без восхищения. — Что ж, очень подходит. Ну, чем не победитель?

Вопрос был риторическим, и Бейл даже и не думал на него отвечать. Всё и так было ясно. Замерев, не двигаясь, они стояли и смотрели на Коса Палпатина, находившегося в центральной ложе. Из состояния невольного любования канцлером их вывела реплика невесть откуда взявшейся Мон Мотмы.

— Иблис арестован! — резко бросила она вместо приветствия.

Падме очнулась и мгновенно отреагировала:

— Не здесь. Пойдёмте ко мне.

И тотчас же столкнулась с сенаторами Ние Алавар и Мале-Ади, накануне вместе с Падме и Иблисом, относившими канцлеру петицию. Увидев Амидалу, они испуганно отшатнулись, пытаясь сделать вид, что никого не узнали — не заметили, и быстро свернули в первый попавшийся поворот.

Падме усмехнулась.

— Они считают, что меня тоже арестуют. Глупцы.

Мон, несколько минут обдумывала эти слова, прежде чем решила спросить:

— А почему нет, Амидала?

Падме не ответила, и продолжала молчать до тех пор, пока они не добрались до её апартаментов. И только когда она отпустила своих людей, только тогда попыталась объяснить:

— Не вижу причин для ареста. Я вчера несла обычную свою ахинею, к которой Палпатин уже выработал иммунитет. А вот Иблис вёл себя достаточно вызывающе, поэтому нет ничего удивительного.

Сказала она это так просто и легко, что они сразу ей поверили.

— Но за вызывающее поведение не арестовывают людей, — единственное, на что попробовал возразить, было, Органа, но его перебила Мон:

— Их арестовывают за связи с сепаратистами. За измену.

— Иблис — изменник? Бред, — пожал плечами Органа, — потом, у нас демократия. Была, во всяком случае.

— Нет, у нас было военное положение.

Несколько секунд Бейл и Мон смотрели друг на друга.

— Давайте начистоту, — вмешалась Амидала, — мы все понимаем, что Республики той нет, и ну её, если честно. Да и республикой она была номинально. А Иблис ещё легко отделался. Ему грозит всего-то лишение статуса сенатора и высылка с Корусканта домой без права занимать государственные и административные должности. Повезло, можно сказать.

— Повезло? — насмешливо переспросил Органа.

— Да повезло, — поддержала Амидалу Мон, — если Вы так не считаете, посмотрите на руины Храма. Судя по всему, там никто не выжил, даже маленькие дети.

Бейл и Амидала вздрогнули.

— По-моему, наглядный пример, — продолжила Мон, — что открыто противостоять новоявленному Императору не только бесполезно и бессмысленно, но и самоубийственно.

— Эх, если бы мы знали, что джедаи решатся на переворот, — с сожалением проговорил Бейл, — тогда бы мы могли возглавить его.

— Тогда бы мы были мертвы, как и они, — напомнила ему Мон, — или арестованы.

— Может быть — да, а может быть — и нет, — пробормотал Органа и спросил, — а как Вы полагаете, всех ли джедаев удалось Палпатину уничтожить? Хоть кто—то смог уцелеть?

Лицо Мон исказилось:

— Вряд ли.

— Вы хотите привлечь джедаев? — удивилась Падме. — Их, скорее всего, объявят, если уже не объявили, вне закона. Целесообразно ли их искать и привлекать на свою сторону? Не слишком ли рискованно?

— Амидала, — не выдержал Бейл, — неужели Вы, та, которая была дружна с ними, не хотите узнать о чьей-нибудь судьбе? Неужели Вам всё равно?

Ледяной взгляд в ответ, а тон ещё холоднее:

— Бейл, эта тема закрыта, — отрезала она, и Органе пришлось довольствоваться этим ответом.

— Может, удастся чуть позднее, — не подумав, ляпнул Бейл, что б только что-нибудь сказать, — когда появится большее число недовольных, возглавить оппозицию и переголосовать? И отменить его полномочия? Всю Галактику он не сможет арестовать.

— А разве закон имеет обратную силу? — спросила Амидала, — А по поводу оппозиции: подождите, Бейл, от нас сейчас же начнут шарахаться, выступи мы открыто, даже недовольные. Что нам только что в коридоре очень наглядно продемонстрировали.

— Вы предлагаете подчиниться? Влиться в ряды сторонников. Рукоплескать тирании?

Мон устало опустилась на диван, Амидала и Бейл Органа остались стоять.

— Полноте, Бейл, — хлёстко сказала Мотма, ибо ещё от Амидалы она ожидала нечто подобное, но никак не от него, — Вы не в Сенате, не перед информационными агентствами, не перед избирателями, поэтому всю эту чушь нам можно не говорить.

Бейл моментально осёкся.

— Временно придётся подчиниться, — просто произнесла Падме, — и постепенно начать изыскивать новых союзников, готовиться и ждать...

— Ждать? — перебил её Бейл.

— Да, ждать, так же как ждал своего часа Палпатин. Стоило бы у него поучиться, Бейл, как добиваются власти.

— Вы хотите сказать... — Органа был вне себя от возмущения.

Но ни Мон, ни Падме не обратили на него никакого внимания.

— Признаемся честно, — констатировала Мон, — что никто бы из нас не хотел оказаться во главе неуправляемой Республики периода прошлого канцлера. Когда решения принимались олигархическими элитами, например, той же Торговой Федерацией. И где сейчас эти элиты? Частично этому поспособствовала гражданская война. А Палпатин за это время сконцентрировал все нити в своих руках: вооруженные силы, экономику, и для нас-то не секрет, что всю административную работу ведёт его аппарат, а не бюрократические структуры, должные отвечать за это. И, Сила Великая, ему удаётся, успевая вникать во всё, реагировать на малейшие нюансы.

— Он хочет усилить государство, — добавила Падме, — сделать его более централизованным, так пусть этим и занимается. У него неплохо получается. Всегда лучше занять место руководителя при работающей согласованной системе, во время стабильности, чем во время хаоса. И место Императора вместо канцлера.

— Вы обе с ума сошли! — объявил Органа. — С чего вы вообще взяли, что он собирается укреплять государство? Что бессистемное принятие сумбурных документов за эти тринадцать лет, принёсших гражданскую войну, и есть целенаправленная политика и мудрое руководство? Что вообще она будет, эта самая слаженность, эта самая стабильность?

— Да, законы приняты бессистемно, — согласилась Падме, — но они были приняты по принципу: в первую очередь то, что горит.

— А если их сложить вместе, удивительная картина обрисуется, — поддержала её Мотма.

— Хм, — позволил себе маленькую эмоцию Бейл.

— Они все укладываются в концепцию централизованного государства, — игнорируя его, продолжила Амидала, — Армия, укрепление границ, первые удачные попытки их укрепления. Потом губернаторы. В этом я вижу не что иное, как упорядочение администрации.

— Добавьте к этому подведение законодательной базы, в частности некоторых уж совсем противоречивых законоположений и в разных системах трактуемых по-разному, к единому знаменателю, — вставила Мон и не без интереса взглянула на Амидалу. — Только это дало некоторый всплеск в экономике, в торговле. Война же, помимо устранения денежных элит от власти, подняла отдельные отрасли промышленности, науки.

— И так можно продолжать до бесконечности.

— Прекрасные дамы, оказывается, в свободное время читают статистические отчёты, — позволил себе иронию Бейл, — но и я их тоже читаю. Поэтому давайте оставим назидательный тон, как и игру в лекторов и внимающего ученика.

— Куда ушла Ваша галантность? — усмехнулась Амидала. — Вы же первый начали нести ерунду.

— Вы решили поговорить начистоту? Но так ли это? Откуда мне знать, насколько начистоту? Решиться сорвать все свои маски я не могу. Все мы понимаем, что власть, любая власть есть принуждение и вынужденное насилие, и как бы она не называлась, она не может быть мудрой, особенно власть большинства, ибо большинство — это слабые и глупые, это масса, которой вынуждены подчиняться умные и сильные. Но мы, политики, мы делаем вид, что подчиняемся, постоянно играя в сложные игры, забывая, что этой своей игрой нивелируем себя с большей частью общества, забывая, что мы вне общества. Вне морали. Вы это от меня хотели услышать?

— Теперь лекцию полагается слушать нам, — саркастически произнесла Мон.

— Хорошо, — Бейл разошёлся, — давай рассуждать трезво и цинично. Даже если всё так радужно в этих отчётах, даже если мы, правильно разгадали общий замысел проводимых реформ и законов, если Палпатин избежит массовых репрессий, то мы не можем не понимать, отдавая дань гению канцлера, что какое бы благо не несла его политика, что бы он ни делал для Республики, он делает это в первую очередь для себя, для своего государства. И не убеждайте меня, что диктатура, монархия, пусть с идеальным правителем, лучше демократии.

— Плюсы одной системы есть минусы другой, — меланхолично произнесла Мон, — в идеале всё хорошо, но идеал, перенесённый в реальную жизнь, принимает чудовищные мутации. Чрезмерная свобода приводит к бардаку и к тому, что никто ни за что не отвечает, к перепроизводству, бессмысленному опустошению ресурсов, к обществу потребления, даже, возможно, к неявной тирании большинства. Демократия легко преобразуется в псевдодемократию, что мы сами могли воочию наблюдать. Государство сейчас раздроблено, поэтому возникла необходимость в абсолютной власти. Только с её помощью можно воедино собрать все территории, содействуя экономическому единству страны, дать толчок к новому развитию. Но абсолютная власть приводит к несвободе, к негибкости, еще ко многим другим не. Что лучше: тирания большинства, тупого и реакционного, или одного, но достойного? Это ещё тот вопрос.

— Лекция по политологии? — осведомился ироничный Органа. — Ну, про большинство я с Вами соглашусь, а вот откуда-то знать, что этот один и будет тем самым, достойным? Что Палпатин удержит государство? Не скатится к деспотии, что его правление в дальнейшем, неограниченное правление, не сдерживаемое ничем, будет мудрым и успешным?

— Бейл, — вполголоса позвала Мон, — а Вы ведь сейчас хотели бы оказать на его месте, не так ли?

Бейл запнулся.

— Итак, — когда молчание затянулось, подытожила Амидала, — мы друг друга поняли. У нас одинаковые, по-видимому, желания. И без поддержки, поодиночке мы слабы. К тому же, нам не помешают новые союзники, целый альянс союзников. Рано или поздно у Палапатинского режима появится оппозиция, и было бы неплохо её возглавить или даже организовать. Чтобы потом не упустить момент.

Мон улыбнулась.

— Альянс? Мне нравится.


Глава 3.
Джедаи



Тихий размеренный гул двигателей, систем жизнеобеспечения, белые коридоры, ослепительно белые. Оби-Вану казалось, что вот он, цвет траура — цвет чистого снега, цвет обледенелой зимы.

Техники на «Тантиве», который вынырнул из гиперпространства недалеко от Кашиика, несколько часов подряд прослушивали все эфирные частоты, прежде чем обнаружили сразу двух уцелевших джедаев, да и каких! Бейл Органа был более чем рад увидеть чудом спасшихся магистров: Оби-Вана Кеноби и Йоду. Несмотря на всевозможные риски, он не собирался отказываться от своего плана по привлечению оставшихся джедаев. И он был более чем уверен, что магистр Йода выжил.

— Рад вас видеть, рыцари, — гостеприимно встретил их улыбающийся Бейл, но магистры не отреагировали, не улыбнулись в ответ.

— Вы не знаете, кто-нибудь ещё спасся? — спросил лишь его Оби-Ван.

Бейл Органа вздохнул.

— Мы прослушивали все частоты с раннего утра, но смогли найти только вас.

— А на Корусканте?

Новый тяжелый вздох.

— Все, кто был на Корусканте, погибли.

Но Оби-Ван не чувствовал смерти своего ученика.

— А...

— Кроме одного, — выдержав паузу, произнёс Бейл, — предателя.

Оби-Ван не понял, а Йода вздрогнул от этих слов.

— Предателя? — переспросил Оби-Ван. — Что Вы имеете в виду?

— Только то, что один из джедаев перешёл на сторону канцлера и помог ему победить.

— Нет, — вырвалось у Оби-Ван.

И он уже знал, кто это был. Его ученик, его названный брат, его друг.

Что-то страшное рождалось в нём. Поднималось, уничтожая целые пласты, привитые Храмом, слой за слоем.

Он вспоминал.

Память подбрасывала насыщенные куски прошлого и ненаступившего ожидаемого будущего.

Яркий день. Залитая светом планета: песок и два солнца. Его учитель и мальчишка, спешащие на корабль и настигающий их ситх.

Языки пламени и слёзы на лице этого мальчишки, ставшего в ту страшную ночь его падаваном. Мальчишка, к которому он отнесся более чем насторожено, не приняв его поначалу. Их свела любовь к Куай-Гону. Примирила. Вернее даже не их, а его, так как мальчик ко всем излучал доброжелательность. А потом были первые уроки, первые успехи. Ирония ученика как зеркало его иронии, скрывающая привязанность, более глубокую, чем полагалась. Конфликты, обусловленные характерами обоих, и тем, что ученик на полшага зачастую опережал учителя. И совместные операции. Несмотря на расхождения и непримиримость — неожиданная отзывчивость в особо опасные моменты, чувство локтя, плеча, товарищества.

Он же был хорошим другом. Что с ним стало? Как мог человек так скоро перемениться? Почему?

Видимо, он плохой учитель, раз не увидел, не разглядел. Ему не следовало браться за него. Получилось, что он собственными руками уничтожил Орден. И теперь он должен остановить, исправить зло причинённое. Но не слишком ли поздно?

Чувства разделились, раскололись в нём напополам. Но ярче была жажда мести, желание преподать последний урок своему ученику.

— Увы. И Палпатин сегодня утром, — тем временем Органа продолжал рассказывать, — фактически, провозгласил себя императором. Но в Сенате пока ещё есть те, кто собирается противостоять его тирании. И нам нужны союзники. Обмануть Палпатина мы сможем, но не джедая.

— Энекин — это наш долг, мой долг, — мысленно вернувшись, медленно произнёс Оби-Ван, ощущая, как подпрыгнуло, как сжалось его сердце, как оно учащённо забилось.

«Мой долг. Себе-то не лги. Это возмездие.

Мой названный брат, мой друг, мой недруг, мой заклятый враг».

Пелена в глазах. Как? Как такое может быть? Он, недавно думающий, что уже испытал самую страшную боль, больше которой не бывает.

«Я отплачу и отплачу».

Его ученик, его названный брат, друг. Часть его самого.

«Почему я не умер?»

— Что с Вами, магистр Кеноби? — спросил Органа.

Йода ткнул рыцаря своим посохом.

— Не должен эмоциям поддаваться ты. Помни кодекс. Нет смерти. Ты джедай. Не должен о мести думать. Тьма окутывает тебя!

— Но мы не можем так просто оставить всё, так как есть. Мы должны исполнить свой долг.

Горький вздох магистра Йоды в ответ.

— Исполнили мы его уже, заплатив сполна.

— Что Вы будете делать, учитель?

— Я учитель, — бурно. — Я привёл к гибели своих учеников. Не называй меня так. Думать я буду. Отправлюсь туда, где нет никого. Только Великая Сила. Слушать буду.

— Но ситхи?

Йода сжал губы, наполовину прикрыв глаза.

— История — это маятник. Покачнувшись в одну сторону, он набирает необходимую скорость для движения — в другую.

— Но, — растерялся Оби-Ван, — Вы не можете.

— Могу. Орден остановился в развитии. Придут другие. Новые. Они будут иными. Наших ошибок не совершат.

— Откуда же они придут, если все джедаи уничтожены и остались только Вы и я?

— Уверен ты так? Но так же мы думали и о ситхах. Придут оттуда же. Природа не терпит пустоты.

Уточняющий вопрос, безнадёжный, отчаянный.

— То есть Вы не будете помогать Органе?

И твёрдое:

— Нет, — в ответ.

— А Скайуокер?

— Избранный?

— Предатель. Ситх.

Йода вновь покачал головой.

— Учил ты кодекс прилежно? Помнишь высшую ценность? Жизнь. Милосердие.

Йода не может так поступить, всё бросить, не может…

— Не понимаю.

— Поймёшь со временем или не поймёшь.

— Вы не отомстите?

— Истерику должен прекратить ты. Джедаи не мстят.

— Неужели, учитель, мы не уничтожим ситха, не остановим их?

— Мы не сможем.

— Неужели Вы боитесь, что не одолеете Дарта Сидиуса?

Йода молчал целую вечность, прежде чем ответить:

— Я боюсь, что одолею его.

И на этот раз Оби-Вану нечего было ему возразить.


Сенатор Органа с возрастающим удивлением, не думая скрывать собственных чувств, слушал их.

— Дарт Сидиус? — наконец переспросил он.

— Сомнений нет, то был Палпатин, — кивнул ему Йода.

— И, — дрогнувшим голосом произнёс Органа, — Вы нас оставляете, магистр Йода, в такой момент?

— Да.

— Ваши слова опечалили меня. Как думаю, опечалят и моих сторонников — госпожу Мотму и госпожу Наберрие. Мы не сможет перехитрить ситха. Противостоять ему в одиночку. Без Вас.

— Госпожу Наберрие? — переспросил вдруг Оби-Ван.

— Ну да, я же вроде рассказал об организованном нами Альянсе.

— Наберрие в оппозиции к Палпатину? — и Оби-Ван рассмеялся, резко и вызывающе.

— Мы все помним, что она тоже с Набу, но...

— Сенатор Наберрие ждёт ребёнка от нового фаворита Палпатина, мечом расчистившего тому путь к трону.

Органа был потрясён, даже более чем потрясён.

— Амидала и Скайуокер? Не может быть!

Истеричный смех в ответ.

— Как же вы допустили это? Ведь ваши законы строги. Кодекс...

— Я уверен, — перебил его Оби-Ван, — что Ваш Альянс — это тоже детище Палпатина, как и сепаратисты, как и война. Очень просто всех недовольных собрать в одну группировку и спокойно наблюдать за ними. Наблюдать через Дуку или Наберрие — какая разница. Но у Вас есть шанс, если Амидала и Скайуокер чуть позже захотят сыграть в свою игру. Только вместо одного ситха Вы получите другого, более молодого, — и снова рассмеялся.

Это истерика. Обычная истерика. Каково обнаружить, что воспитывал джедая, а воспитал предателя, ситха, человека с неимоверными амбициями и способностями, которые помогут ему осуществить все желания.

Органа пораженно молчал. Неодобрительно молчал и Йода.

«Я отплачу и отплачу.

Мой названный брат, мой друг, мой недруг, мой заклятый враг».

Поток воспоминаний вновь захватил его.

Он видел смеющиеся глаза Энекина, направляющего в пике не рассчитанный на подобные трюки катер, и свой испуг.

Видел мальчишку замкнутого и молчаливого, жадно выхватывающего все знания, мечтательно смотревшего на небо, пытаясь среди огоньков приземляющихся кораблей разглядеть звёзды. Обычный замкнутый мальчишка, оживающий только в присутствии одного сенатора.

Одного сенатора…

Ты допустил, закрыл глаза на это вопиющее нарушение кодекса. Тебе казалось нечестным и подлым доносить, и ты, облегчив совесть тогда, моешь руки в крови друзей теперь. Ты виноват более чем кто бы то ни было.

Излишнее доверие и привязанность — вот, вот где твоя вина. Ты никогда не был истинным джедаем. И зная, ты скрывал это ото всех. И погубил всех.

Тебе и исправлять всё.

Погибнуть? Да! Обязательно погибнуть, но вместе.

Нет смерти, есть Великая Сила.

Примет ли она неджедая и ситха? Тем лучше — если нет. Сгинуть, пропасть.

Что ему жизнь теперь? Когда каждый вздох — это боль? Когда жизнь — это память и вина? Это пустота, жутко молчаливая пустота и бесцельность. Это сдерживаемые слёзы. Сдерживаемый вопль. Это кошмар, из которого не вырваться, не проснуться. Мир, его мир рухнул этой ночью. И новый мир ему не принять.

Нет былого братства, нет единства. Пусто и холодно.

Ранее утро, хрустальными каплями умывшее лес. Они на Набу и жив ещё Куай-Гон. И мальчик, солнечный мальчик, ещё незамкнутый, излучающий доброжелательность. Бескорыстный, приветливый. Авантюрный, но светлый.

Ветер Корусканта, играющий полами их плащей, и они, невзирая на разбушевавшуюся стихию, спокойно обсуждающие детали нового задания. И Энекин уже не падаван. Надёжный союзник, друг, которому можно было доверить и жизнь, и планирование операции.

А ведь последнее время он был смурным. Тебе казалось, что причиной тому — давление канцлера с одной стороны и Совета с другой. Ты боялся открытого разговора, уклонялся от него, завалившись текущими делами, общаясь отрезками, урывками на общие пустые темы. И упустил момент перелома, а ведь скорее мог бы, мог бы всё изменить.

Гибель Ордена — на тебе, её не искупить ничем, не исправить. После этого как ты можешь быть джедаем?

Ты должен посмотреть ему в глаза. Любой ценой найти, чтобы перехватить взгляд. Найти его, где бы он ни был. И решить, окончательно решить, что делать. Если ты увидишь тяжесть, вину — ты оставишь ему жизнь. Пусть каждый день помнит, что он сделал. А если нет, что ж, тогда ты заберешь самое дорогое, что есть у ситха — жизнь, его жизнь.

Хотя, может лучше забрать самое дорогое, что есть именно у Энекина Скайуокера?

Джедаю — оставить жизнь, ситху — вернуть смерть. А Избранному?

И он знал ответ.

Я отплачу и отплачу.

— Магистр Оби-Ван, — из воспоминаний и бессвязных мыслей вывел его голос Ораганы, — рыцарь джедай Кеноби...

— О! — горько улыбнулся Оби-Ван, не глядя на нахмурившегося Йоду. — Я не джедай.


Глава 4.
Мустафар


Истребитель, описав полукруг, плавно опустился на посадочную площадку. Энекин вышел из корабля и подошёл к каменному ограждению, о подножие опоры которого разбивались огненные волны.

Несмотря на то, что планета представляла собой один действующий вулкан, и на ней находились одни дроиды, поддерживающие работу гигантского завода, незначительное содержание в атмосфере газов и относительно невысокая температура позволяли человеку обходиться без особой экипировки. Будь у него время, он бы попытался понять геологию этого странного места, где текут реки лавы, но где человек может не опасаться того, что сгорит как спичка. Где в воздухе присутствуют испарения различных химических элементов, но можно спокойно дышать. Где лава почему-то застывает очень медленно, словно не желая умирать. Где запасы магмы кажутся бесконечными. Где практически весь ландшафт представляет собой череду кипящих озёр, соединённых потоками пламени и водопадами, а вернее огнепадами. Видимо, извержения происходят из тектонических разломов и трещин, покрывающих всю поверхность планеты. Подлетая, он видел долины, где лава давно отбушевала, застыв окончательно, навсегда. А так же долины, изрыгающие серные газы, долины десяти тысяч дымов. И океаны огня.


Несмотря на то, что его ждут, несмотря на однообразие красок, несмотря на полумрак, хотелось часами любоваться игрой огня. Красный, чёрный, жёлтый — всего три цвета. И солнца не видно. И тишина. Тишина, нарушаемая лишь глухим рокотом течения пламени, пощелкиванием работающих дроидов, привычным чириканьем R2. Резкими хлопками, после которых появляются великолепные по красоте фонтаны расплавленных масс, образовавшихся глубоко под землей, гейзеры раскалённых светящихся газов, выбрасывающих в атмосферу тонны пород взамен оседающих. Не оставляющих ни малейшего зазора в облаках пыли, окутывающих планету, для лучей солнца.


В воздухе, насыщенном испарениями магмы, в горячем и пыльном воздухе Мустафара последняя надежда сепаратистов, ученик Лорда Сидиуса созерцал стихию огня, такого же неукротимого, — попробуй удержать в руках! — как и он сам. Такой же порывистый. И неумолимый. Огонь, живой, пульсирующий цветок пламени.


Его ждали в бункере. Ждали помощи от нового ученика Дарта Сидиуса, ждали своей участи. Ждали давние знакомые.

Около четверти века назад стремительно развивающаяся Торговая Федерация чуть не взяла Республику под контроль, подчинив себе Сенат, подкармливая взятками нужных чиновников и сенаторов. Если бы они не споткнулись об маленькую планету, если бы не нашёлся один человек, взявшийся переиграть хитрых неймодианцев, то, подмяв под себя системы, едва ли способные удержать власть, неймодианцы спровоцировали бы настоящую гражданскую войну, бессмысленную и кровавую, в которой бы гибли настоящие люди*, а не клоны, гибли бы, кстати, от дроидов.

Жестокость, непримиримость, чуждые нравы. Да, нравы. Какое бы уважение к чужим обычаям он не должен был бы испытывать, но, во всяком случае, традиции тех же геанозианцев ему были глубоко противны. И едва ли любой ханжа или идеалист, рассуждающий о толерантности, согласился бы с тем, чтобы на том же Корусканте начали проводиться публичные казни осуждённых под свист и улюлюканье трибун.

Сами руководители не вызвали у него ни уважения, ни тёплых чувств: трусливые лицемеры, прячущиеся за чужими спинами, прикрывающиеся именами героев, играющие чужими жизнями.


Он усмехнулся, представив, как удивятся сидящие в переделанном цехе завода под бункер, когда узнают его. Не решающиеся выйти наружу, как они будут поражены, увидев, кто к ним пожаловал.

Отблески языков пламени играли тенями на его лице, отсвечивая обычно стальной блеск его глаз желтыми бликами.

Наказав R2 оставаться у корабля, в последний раз взглянув на пляску огня, вспененную газами лаву, он накинул капюшон и спокойно направился к бункеру.

* под людьми автор, видимо, понимает живых существ любой расы — не-дроидов.


Тяжелая дверь бункера отъехала влево, гостеприимно приглашая внутрь.

Ступая по титановому коридору, сквозь тусклое серовато-зелёное освещение, он ощущал, как с каждым его шагом бункер заполняется животным липким страхом находящихся здесь экс-лидеров самопровозглашенных независимых систем.

Только страхом объяснялись бессмысленно напичканные военными дроидами коридор и помещение, переделанное в рубку управления, где за голографическим пультом, как за столом, сидели сепаратисты.

А, собственно, чего ещё можно было от них ожидать, помимо трусости? Неужто героизма и бесстрашия?

Он, приостановившись, даже не пошевелив рукой, закрыл за собой дверь, привлекая внимание.

Расторопнее всех оказался глава банковского клана — Сэн Хилл. Изящно поклонившись, слегка заикаясь, он произнёс:

— Добро пожаловать, Лорд Вейдер! От лица глав Конфедерации Независимых Систем, позвольте мне быть первым кто… — но Энекин его перебил:

— Позволить? — усмехнулся он, — Отчего нет? Хорошо. Ты будешь первым.

Сэн Хилл вздрогнул, вглядываясь в лицо незнакомца.

Энекин решил ему помочь с узнаванием, сняв капюшон.

Слыша даже на расстоянии нескольких шагов бешенную пульсацию всех трёх сердец оцепеневшего, явно узнавшего его, но не нашедшего ни капли отваги даже для того чтобы отпрянуть в сторону, дрожащего существа, Энекин, брезгливо морщась, активировал меч.

— Ты не Вейдер, — выдохнул в предсмертной агонии Сэн Хилл.

Эффект превзошёл все ожидания. Если бы посреди бункера расцвёл фонтан лавы или же упала бы бомба, взрывной волной корёжащая металл, то, пожалуй, сепаратисты были бы менее шокированы и напуганы. Ужас поднял их на ноги, липкий ужас парализовал их. Не веря своим глазам, испуганные, они смотрели на гостя, на его руку в чёрной перчатке, продолжением которой было смертоносное синее пламя плазмы. Сомнений не было, перед ними был враг, герой Республики, непонятно как проникший к ним под видом ситха.

— Ты не Вейдер, — просипел Нут Ганрей, король, вернее, бывший король Торговой Федерации.

— Разве? — лучезарно улыбнулся ему Энекин.

Ломающийся от страха голос неймодианца:

— Ты... ты... дже...дай, Энее..кин Скай...уо...кер.

Дроиды, опомнившиеся дроиды, заслонив своих хозяев, после этих слов открыли огонь на поражение. Легко отражая удары, плавным движением руки убрав несколько дроидов, гость лаконично ответил:

— Сходство обманчиво.

Глядя на убывающую охрану и труп Сэна Хилла, первым пришёл в себя Нут Ганрей и кинулся, было, из зала вон. Но из зала в коридор попасть ему не удалось, прямо перед ним захлопнулись все оставшиеся двери и окна, разблокировать которые ему, несмотря на то, что он нажимал подряд на все кнопки управления, так и не удавалось.

Дроиды, неуклюжие и неповоротливые, никак не могли воспользоваться численным преимуществом. Энекину довольно быстро надоело отражать бластерные разряды, поэтому он поднял их силой в воздух и обрушил на стены. Гулкий удар, заставивший содрогнуться сепаратистов, оставивший от дроидов искорёженные куски металла, усилил панику и беспорядочные метания живых.

Шу Мэй, экс-президент гильдии купцов, менее всех напуганная, решила воззвать к обещаниям и гарантиям:

— Лорд Сидиус сулил нам награду. Мы заслужили…

— Я ваша награда, — повернулся к ней Энекин.

— Но… — протест, уже испуганный протест.

— Я не достаточно хорош?

— Что Вы! — ещё более осторожно.

Улыбка Энекина в ответ не оставляла надежды. Спустя мгновение, перешагнув через успокоившуюся навсегда Шу Мэй, он отбил, не поворачиваясь, бластерный луч, и оказался вплотную, лицом к лицу с правителем Геонозиса — добрым старым знакомым. Подрагивающие крылья последнего выдавали сильное волнение.

— Умоляю Вас. Вы же джедай. Геонозианцы хорошо относились к джедаям.

— О, да. Я помню, — и синее пламя снесло голову геонозианцу.

Геонозианцы к джедаям отнеслись пару лет назад, действительно, очень хорошо, организовав отличную встречу, вылившуюся в демонстрацию новейших разработок военно-промышленного комплекса и показ удивительных представителей фауны планеты. Правда, после такого своеобразного геонозианского радушия он чудом остался жив.

Заглянув под голографический «стол», Энекин обнаружил там руководителя Техносоюза. Встретив взгляд несущего гибель, Вэт Тэмбор вздрогнул и, сильнее сжимаясь в клубок, умоляющее запричитал:

— Не убивай меня, пожалуйста. Я отдам тебе всё. Все что ты захочешь!

Энекин, явно удивившись, на автомате вежливо произнёс:

— Спасибо, — прежде чем пронзить его лазерным клинком.

Разметав оставшихся дроидов, он остался наедине с представителями Торговой Федерации — бывшим королём и его секретарём.

— Остановись! — истерично восклицал секретарь, Рун Хако. — Достаточно! Мы сдаёмся, ты понимаешь? Ты не можешь просто так убить нас!

— Неужели? — скептически поднимая левую бровь.

— Мы безоружны! Мы сдаёмся! Пожалуйста, пожалуйста, ты же Джедай!

— Вы вели войну на уничтожение джедаев, — занося меч перед ударом. — Поздравляю с победой.

Всё ещё пытающийся открыть дверь Нут Ганрей, последний, протестующий, ещё надеющийся на что-то.

Тот самый Нут Ганрей, который тринадцать лет назад отдал приказ о вторжении войск на Набу, тот самый, кто нанял убийц для сенатора Амидалы Наберрие, тот самый, кто требовал их казни на Геанозисе.

— Но война... война окончена... Лорд Сидиус обещал... Он обещал, что нас оставят в покое.

Холодные чёткие слова:

— Он обещал оставить вас в Вечном Покое.

И взмах меча, не оставляющий никаких шансов. Ставивший точку в гражданской войне.


Пока дроиды убирали бункер, пока R2, подключившийся к центральному компьютеру расшифровывал местонахождение военных заводов, которые, конечно, заключившая мир и вернувшаяся в состав республики Торговая Федерация не собиралась им выдавать, рассекретив только уже засвеченные, Энекин стоял у окна и смотрел на лаву. Смотрел на лаву, которая неспокойными всплесками поднималась в высоту от нескольких до сотен метров, разбрызгивала жёлтые искры, почти мгновенно застывающие в воздухе стеклянными нитями, падающими назад в огонь и там снова расплавляющимися — для того, чтобы снова стать пламенем, взвиться вверх, застыть и упасть.

Полученную информацию R2, не имея необходимого объёма памяти, вынужден был передавать на Корускант. Энекин, прикинув процент обработанного и скорость распознавания и передачи данных, осознал, что на этой планете ему предстоит пробыть не менее десяти часов. Глупо было этим не воспользоваться. У него появилась отличная возможность восстановить силы. Он давно не медитировал, не сливался с Великой Силой.

Для медитации не обязательно было особенным образом настраиваться, принимать своеобразную позу, садиться и дышать. Можно было просто созерцать огонь, отпустив мысли, освободив разум от насущных вопросов.

Прорезающие черноту Мустафара всполохи огня танцевали, рисуя сложные абстракции, аккомпанируя себе глухим рёвом. Игривые волны перекатывались, расплёскиваясь брызгами искр.

Совершенная красота, которая могла бы посоревноваться с океанами Камино или бескрайним зелёным морем лесов Набу. Но более опасная, более живая, более необузданная.

Только здесь на краю света, едва ли не кашляя от высокого содержания пепла в воздухе, которое разъедало слизистую оболочку глаз, можно было прочувствовать вкус жизни. Можно было захотеть жить полнее, ощущать каждый свой вздох, ветер в лицо и падающий с неба дождь. Смеяться рвущимся смехом, запрокидывающим голову, заражающим всех смехом. Вновь пьяниться улыбкой, милой и родной, прекраснейшей улыбкой, к которой хочется прильнуть, удержать, забрать, сохранить. Хотелось смотреть на мерцающий свет мириад звёзд, высчитывая курс корабля. Не унимать бешеный восторг, заходя на крутой вираж. Испытать всё, всё испробовать заново. Ощутить независимость, свободу. Больше не притворяться, не играть. И любить. Пламенеть зарёй. Пролетать порывистым ветром над планетой. Стать пляшущим огнём Мустафара. Танцевать пеплом, стягом расцветающего неба на тлеющей земле. Отразиться звёздами в асфальте луж Корусканта, испариться на небо и выпасть поутру росой в лесах Набу. Плеснуться раскалёнными добела искрами и застыть. Песчаной бурей обрушиться на пустыню, обогреваемую двумя солнцами. И жить. Каждый день так, будто он последний. Отбросив сожаления и печали. Наслаждаясь каждым мгновением, жить. Глупо и мудро. Ошибаясь. Пусть! У него ведь не было ни детства, ни юности. У него не было права на ошибку. У него ведь никогда не было времени. Каждый день ему приходилось выживать, не жить.

Начать сначала. Учиться жить. Жадно, как будто с утра расстрел. Насыщённо. Бесстрашно. Как шквал, поднимающий многометровые волны жидкого огня, которые он наблюдает, пока работает верный помощник — R2.

Облокотившись о каменный подоконник, глядя сквозь заштормившее огненное море, он видел милое лицо, иногда искажаемое рябью волн. Отрешённо наблюдая за хитрым сплетением шагов, многообразным рисунком эмоций и жестов, он замер, не в силах пошевелиться. С мелкими красными цветками в тёмных распущенных волосах, в чём-то очень простом и светлом, босиком, она, улыбаясь, уходила вдаль. Иногда на цыпочках перепрыгивая с волны на волну, иногда останавливаясь, но затем почему-то возвращаясь, смотря на него, мокрыми блестящими тёмными глазами, бросая взгляд, стоя к нему вполоборота, через плечо. А потом закрывала лицо руками и смеялась звонким серебристым смехом. И он мог только улыбаться в ответ. С неожиданно блеснувшей слезой на щеке она протягивала ему руку, и ожидала ответного жеста, но так и не получая никакой реакции, никакого отклика, вдруг стремительно срывалась с места и убегала прочь. Чтобы на полпути остановиться и вернуться назад. Как будто зовя с собой, на прогулку по огнённой глади, негодуя на его невозмутимость и на нежелание следовать за ней. Ощущая вину, но так и пребывая в неподвижном состоянии, ему хотелось протянуть руку, помня об огне и не боясь его, но тело было чужим, не слушалось, и она вновь и вновь уходила прочь. Уходила от него, оставляя мелкие красные цветы, падающие вслед.

Свист R2D2 вывел его из забытья. На мониторе диспетчерского пульта двигалась светящаяся точка. К нему пожаловали гости. Настороженность и удивление быстро прошли и, узнав корабль, он отключил щит безопасности, давая разрешение на посадку. К нему шагнули из сна, странного и неясного, увы, неразгаданного, и, к счастью, в этом мире он мог двигаться, мог выйти навстречу, мог протянуть руку, мог почти всё.


Глава 5.
Исступление



Стоя на посадочной площадке, ожидая, когда опустится трап, улыбающийся Энекин неожиданно нахмурился. Помимо Падме он почувствовал Оби-Вана. Вариантов, что тот делал на Нубиане, было не так уж и много. Первый — желательный — это то, что Кеноби искал помощи и укрытия. Второй, более вероятный — хотел возмездия. Но Падме? Заложница ли она Оби-Вана или нет? Добровольно ли она его привезла? Зачем она вообще прилетела сюда?

Вопросы, бесконечные вопросы. И вызывающий их зеркальный корабль, неуместный здесь, на краю мира, на обшивке которого, вместо привычной лазури, расцветали языки пламени, и чернел небосвод.

Чувства — вот что может подвести тебя. Ты должен стать холодным и спокойным, чтобы удержать ситуацию под контролем. Ситуацию, где тебе придётся столкнуться с самым опасным, самым серьёзным врагом — с самим собой.

Зачем она прилетела сюда...

Угрожает ли ей что-нибудь...

Несколько секунд разделяло его от ответов. Несколько секунд, пока по трапу не сбежала вниз Падме, пока не обвила его руками, пока не уткнулась ему в плечо. Стараясь не поддаваться эмоциям, оставаясь начеку, Энекин стоял и ждал дальнейшего развития событий.

Кажется, она плакала.

Из-за этого, а может, по какой-то другой причине, он так и не решился задать вопрос, терзающий его, пока он ждал приземления корабля — зачем она здесь.

Она была здесь, и этого было достаточно. Она была у него в объятиях, в относительной безопасности, пусть даже сто желающих возмездия джедаев затаилось на корабле.

— Ну, — нежно, как успокаивают ребёнка, он провёл рукой по её волосам, — всё хорошо. Видишь, я жив. Война закончилась. Теперь мы будем вместе. Мы, впервые не скрываясь, поедем на Набу, в Озёрный край.

Озёрный край — прекраснейшее место во Вселенной. Место, где нет горизонта, где водная гладь сливается с синевой неба.

Падме перестала всхлипывать, и он добавил:

—Туда, где я впервые поцеловал тебя, помнишь? Мы теперь можем всё. Ну, — ласково и с заботой произнёс он, чуть отстраняя её, заглядывая в глаза — что с тобой?

— Оби-Ван, — выдохнула Падме, — он хочет убить тебя.

Вот как?

Энекин улыбнулся:

— Он не сможет. К тому же, он не знает, где я. Ты же ничего ему не сказала? Ведь так?

Падме несколько раз утвердительно кивнула.

— Да, конечно, не сказала.

— Ну, так чего ты боишься? — в голосе ещё оставалась теплота, но взгляд теперь был прикован к Нубиану, на корпусе которого играли тёмно-багровые краски Мустафара, за исключением правого крыла, расколотого жёлтыми молниями. Иллюзия была совершена — казалось, будто корабль охвачен пламенем.

Лжёт ли она или нет, было неясно. Понятно было одно — Падме на взводе. Испуг или что-то другое вызвало такой шквал эмоций — он не знал. Он ощущал лишь её страх, беспокойство. И странным было то, что боялась она не Оби-Вана, а его.

Так кого он обнимает? Жену? Союзницу? Врага?

Успокоившаяся было лава издала рокот. На тёмной поверхности огненного озера появилась алая трещина. С огромной скоростью, словно стремясь прорезать всю гладь, она росла, увеличиваясь в размерах. Спустя мгновения из неё повалил дым, и с тихим глухим гулом стали изрыгаться фонтаны магмы.

Сознательно ли она предала его или нет?

Бесконечные вопросы. Можно было только гадать, предполагая ту или иную возможность.

Любила ли она его настоящего? Не солнечного мальчика, победителя гонок и не подростка, неуклюже ухаживающего за понравившейся девушкой. И даже не героя-джедая, спасителя Галактики, а его, настоящего Энекина? Неужели её страх — оттого, что она стала понимать, кто он такой на самом деле. Неужели она решила предать его? Один, как прежде, один? Ещё одна иллюзия, мечта, так и не воплотившаяся в реальность, разбита вдребезги?

И как она узнала, что он здесь?

Почувствовав неладное, Падме подняла голову, пытаясь заглянуть в глаза Энекину, но тот смотрел поверх неё.

— Энекин, в чём дело? Не пугай меня, — не понимая, почему он стоит без движения, без единого вздоха, она попыталась привлечь его внимание, но тщетно.

Он смотрел мимо неё на трап Нубиана, туда, где теперь стоял его бывший учитель, его бывший брат.

Оба напряжённо замерли, пристально вглядываясь в глаза друг друга, словно считывая все чувства и ощущения.

Один взгляд против другого. Друзья? Враги?

Ты сам хотел, чтоб учитель уцелел. Разве ты не думал, что он не явится за тобой?

Ты смотришь в его глаза и видишь там пламя. Сжигающее всё пламя фанатизма. Ты видел точно такие же глаза — когда вёл штурмовиков по Храму. Страшнее этих глаз ничего нет.

Их свела смерть. Смерть их и разведёт.

Враги?

— Зачем ты прилетел? — твой голос спокоен, как никогда — Я не хочу тебя убивать.

И тихий голос в ответ:

— Выполнить свой долг.


Падме вздрогнула и обернулась:

— Оби-Ван? Нет!

Энекин разжал руки, выпуская жену из объятий.

На трапе, скрестив руки, стоял рыцарь Кеноби, неотрывно глядя в глаза своему бывшему ученику.

— Падме, отойди от него, — после продолжительной паузы, словно оценив обстановку, произнёс он, — Это не Энекин.

— Не Энекин?! — она отступила на шаг назад. Взгляд её метался между Оби-Ваном и мужем.

— Не Энекин? — эхом повторил Скайуокер.

— Нет, — Оби-Ван казался расстроенным, меланхоличным — Энекин никогда бы не предал, — голос его дрогнул, — Энекин был хорошим другом, — неожиданно в интонациях появилась ярость. — Это не может быть он. Тёмная сторона поглотила его. Перед тобой ситх. Энекин, умер.

— Нет-нет, — пробормотала испуганно Падме, продолжая отступать к кораблю. К Оби-Вану.

И Энекину не оставалось ничего другого как повторить вопрос:

— Зачем ты прилетел?

Чтобы услышать уже ярый ответ:

— Выполнить свой долг!

— А ты? — Энекин повернулся к Падме. — Ты?

Падме вздрогнула и очень быстро заговорила, подозрительно быстро:

— Я беспокоилась о тебе. Не пугай меня, пожалуйста, Эни.

Один, как всегда один. Против всего мира. Пора бы уже привыкнуть и не удивляться. Тебе не шесть лет, в конце концов.

Против, значит. Друг и жена. Та, ради которой...

— Ты привезла его, зная, что он хочет убить меня! — не вопрос, а констатация, вырвавшееся потрясение, шок.

Ты внимательно смотришь и видишь не людей, а лишь фанатичного джедая и похожую на куклу Падме. Непохожую на саму себя настолько, что непонятно, то ли ты её никогда не знал, то ли впервые увидел в истерике. И если это всё-таки истерика, то время и место выбрано крайне неудачно. Её слёзы режут тебя напополам, но ты только можешь стоять и смотреть на неё, отступающую к Нубиану, словно заведённую, тихо повторяющую одно:

— Энекин, нет. Пожалуйста. Нет.

Кого она хочет провести? Он ощущал неискренность и страх, ощущал, что она впервые пытается его обмануть.

— Лгунья!

Он сжал кулак и в ту же секунду увидел выражение лица Оби-Вана. Пальцы разом разжались, но Падме, потеряв сознание, рухнула на землю.


Прилететь сюда, прикрываясь Падме, затаившись на Нубиане, после того как не вышло сыграть на её чувствах, рассказав о побоище в Храме, о том, что бывшего ученика нужно срочно спасать. Умница Падме сразу поняла, как джедай может спасти ситха — только мечом отправив его в Великую Силу. Но Кеноби удалось вызвать беспокойство у неё. Беспокойство, которое привело её сюда.

Увидев Оби-Вана, почувствовав его намерения, ты сначала решил, что они заодно, что тебя предали. Гнев, удивление, шок — отключили твой разум — и ты впервые обрушил свою ярость на ту, которую любил. К счастью, ты не успел причинить ей вред.

Увидев выражение лица своего учителя, ты всё понял.

Что это было, учитель? Проверка бывшего ученика? Вы удостоверились, что перед Вами ситх? Убедились, что я не Энекин, а вселенское зло? Этим объяснить удовлетворение на Вашем лице, когда упала Падме? Джедай, проверяющий, убьёт ли ситх свою жену. Увы, магистр Кеноби, это обморок.

Джедай, по кодексу, формально уважающий жизнь, на деле использующий беременную женщину.

Как же Вы можете мстить? Вы же джедай. Или всё, чему Вы пытались меня научить — идеологическая ложь, как я и предполагал ранее?

Как Вы могли использовать беременную женщину для возмездия?

Неужели нельзя было подождать меня на Корусканте?

Вы не знаете, учитель? Ещё бы! У Вас глаза фанатика. Трусливого и лицемерного фанатика.

И то, что Вам легче признать, что Энекин умер, а его место занял тёмный ситх — это слабость. Собственное оправдание нелицеприятных поступков. Легче служить благому и доброму, чем чётко осознавать, что тебе не приходится выбирать методы.

Я смотрю Вам в глаза. В них нет ни любви, ни сочувствия, ни сострадания, ни даже жалости.

Они пылают огнём одержимости.


Глава 6.
Непримиримое противоречие



Мустафар исторгнул газовое облако резким хлопком взрыва, послужившим своеобразным сигналом.

Энекин и Оби-Ван разом скинули плащи, но зажигать мечи не стали. Никто не хотел атаковать первым. Мрачно глядя друг на друга, они ходили кругами, не желая начинать бой, не замечая выбросов лавы, жара кроваво-красной планеты.

Первым не выдержал молчания, которое давило на обоих, Оби-Ван.

— Энекин, Энекин, — укоризненно произнёс он, — как же ты мог? Отринуть долг, встать на сторону врага, предать друзей, поднять руку на жену, — Оби-Ван разгорячился, и его слова стали более эмоциональны. — Мне не следовало уезжать. На тебя давили — и ты поддался тёмной стороне, Палпатину. Но у тебя ещё есть шанс. Ты можешь всё исправить: выполни своё предназначение — уничтожь Императора!

— И Вы мне простите кровь всех убитых джедаев? — нервно усмехнулся Энекин, и Оби-Вана передёрнуло от этих слов, но он нашёл в себе силы тихо ответить:

— Я тебе не судья. Если ты искупишь свою вину… А дальше — дело твоей совести.

Дробный, раскатистый звук вспененной лавы, рокот заштормившего огненного моря заглушил его голос. Моря, над которым падал дождь жёлто-красных искр, родившийся в газовом облаке, недавно извергнутом недрами планеты.

— То есть, — решил уточнить Энекин, не обращая внимания на разбушевавшуюся стихию, — чтобы искупить вину, вновь стать светлым — мне нужно убить? Предать?

— Восстановить баланс, — поправил его Оби-Ван, — выполнить веление Силы.

— А почему Вы считаете, что это не Сила меня вела, когда я вычищал Храм? — дерзко заявил Скайуокер, — С чего Вы взяли, что Силе неугодны ситхи?

— Это не твои речи! Тёмный владыка совсем затуманил тебе мозги! — вырвалось у Оби-Вана.

— Да? А мне кажется, наоборот, что я мыслю как никогда ясно.

— Твои слова двуличны. Ты изменился! — в отчаянии крикнул Кеноби. — Ты стал тем, кого поклялся уничтожить! И это моя вина! Ты был нашим Избранным! Ты должен был уничтожить ситхов, а не присоединиться к ним. Тебя готовили героем. Ты должен был сокрушить Дарта Сидиуса, а не стать его учеником!

— Это слова джедаев — лживые, — возразил не менее эмоционально Энекин, — Вы лицемерите, даёте омерзительным вещам благозвучные названия, кичитесь тем, что бескорыстно служите людям, но что благого Вы, лично Вы, сделали для других?

— Я хранил мир, Республику.

— Вы убивали во имя мира, во имя неких политических партий, не задаваясь вопросом, верно ли Вы поступаете, не ошибается ли Совет. У Вас не было совести — за Вас всё решали и обдумывали. Да и сейчас тоже. Я ненавижу Вас! Ненавижу эту раковую опухоль, которую нужно было удалить, опухоль, имя которой — Орден джедаев!

— Я не могу поверить. Это говоришь не ты. Ты не можешь так думать. Я знаю, в тебе есть добро, должно ещё быть. Палпатин не мог так быстро поработить тебя. Я прошу тебя, прислушайся к себе, пока не поздно.

— Вы приехали меня убить, воспользовались беременной женщиной, считавшей Вас своим другом, и Вы говорите о добре? Вы напичканы идиомами из Кодекса! Что Вы знаете о добре? Что Вы знаете о жизни? Кто Вы?

— Я твой учитель. Который считал тебя своим другом, своим братом. Я любил тебя как брата…

— Уезжайте. Я не хочу Вас убивать. В память о прошлом, не хочу.

— Ты позволил собственным эмоциям возобладать над волей Силы, Энекин. Это падение. И виновен в этом лишь я. Мне следовало вмешаться раньше, принять во внимание твои отличия ото всех. Твои нарушения Кодекса. Падме.

Энекин отвернулся.

— У Вас безумный взгляд, учитель, — вполголоса произнёс он не без горечи. — Я смотрю в Ваши глаза и вижу там огонь. Вы все такие — весь Орден. Кто сказал, что джедаи мирные философы? Вы жрецы, готовые убивать ради своей веры, ради пресловутого баланса, ради мира. Кто сказал, что Вы только обороняетесь? — он всё более и более распалялся, — Кто сказал, что вы любите жизнь? Вы, не брезгующие ничем?! Джедаи — мои враги. А Вы, Вы, уезжайте!

Оби-Ван активировал световой меч.

— Только ситхи возводят всё в абсолют. Я выполню свой долг, — печально, но решительно произнёс он, и его слова совпали с новым всплеском активности лавы.

Перед тем как актировать свой меч в ответ Энекин сардонически усмехнулся:

— Ну, попробуйте!


Глава 7.
Тяжкое бремя



Сквозь Вселенную, белой птицей прорезая черноту космоса, спешил шаттл, с бесценным пассажиром на борту. Пассажиром, тревожно замершим у иллюминатора своей каюты. Обслуживающий персонал шаттла предпочитал не отрывать его от созерцания Вселенной. Почтительно удалившись, они не решались беспокоить его, недоумевая, на что можно смотреть в гиперпространстве. Но, возможно, пассажир просто думал. Стараясь не нарушать покоя, команда, если и проходила возле каюты, то пыталась вести себя практически бесшумно. Не хотелось мешать человеку, взявшему на себя заботу о государстве. Могли бы и не стараться. Всё равно Император ничего бы не заметил, вспыхни рядом с ним сверхновая. Он был далеко — там, куда им ещё предстояло лететь несколько часов, пересекая безжизненность гиперпространства. Он был уже на Мустафаре. На планете, где лучи солнца почти не пробивались сквозь пепел и пыль, где тусклый свет испускала лишь лава.

Он видел ученика. Он чувствовал всё то, что чувствовал тот. Смотрел его глазами, слышал, ощущал. Но был несколько отстранён, отчего было лишь тяжелее. Невыносимее. Видеть ошибки одну за другой без возможности вмешаться. Больнее ощущать. Глядеть, как происходит непоправимое.

Единственная мысль: «Только бы успеть. Только бы успеть». Понимая, что уже опоздал. Ученик боролся сам с собой. Поэтому был обречён на поражение.

Проклятье.

Полыхнувшим огнём в глазах.

У Энекина не было времени осознать себя, прочувствовать. Он не справился с нахлынувшим разом прошлым и настоящим — двойственность переживаний подавила, оглушила его.

Император прислонился щекой к прохладному транспарастилу иллюминатора. Он мог только наблюдать, надеясь, что будущее отнюдь не инвариантно, что он видит одно из того, что не сбудется. Надеялся и боялся опоздать.

«Оби-Ван Кеноби, — он произнёс имя как выплюнул. — Оби-Ван Кеноби. Вы пытаетесь лишить меня второго ученика. Не слишком ли Вы удачливы? Живучи? Не пора ли Вам остановиться? Я клянусь, что, на этот раз, ученика Вам не забрать, рыцарь джедай».

Палпатин, напряженно вглядываясь вдаль, застыл, вспоминая.


Тринадцать лет назад, потеряв ученика, нелепо погибшего от меча падавана, Кос Палпатин увидел мальчика, ощутив потенциал которого, дал себе слово, что не позволит джедаям сделать из него заурядного рыцаря.

Джедаи. Они даже и не думали, особенно в тот момент, когда на заседании Совета отказывали Куай-Гону, что кому-то вдруг может понадобиться их Избранный. Не думали, когда стращали своевольного падавана тем, что выгонят того из Ордена, если он не станет более послушным, более правильным. Они и не предполагали, что другая сторона будет за него сражаться. Их Избранный.

А ведь это была не какая-то особая политика, разработанная специально для Энекина. Вовсе нет. Это было рядовое Орденское воспитание, нормальный страх перед необычным, стандартная нетерпимость, попытка переломить индивидуальность. И непризнание того факта, что Энекин был нужен Ордену куда больше, чем Орден ему.

Если он справится с собственным смятением. Если не даст себя убить, если выживет вопреки всему, если уцелеет после Мустафара, то станет сильней, значительно сильней всех живущих, а может и не только живущих...


Орден джедаев в своё время, выиграв войну, сделал всё возможное, чтобы уничтожить само упоминание о ситхах. И им это великолепно удалось! Принявшись за дело чересчур рьяно, сокрыв всю информацию в своём Холокроне, наложив на неё вето даже для внутреннего пользования, джедаи искоренили в Галактике не только страх перед ситхами, но и сделали всё, чтобы само понятие ушло из обихода как простых граждан, так и политиков. Постепенно и сами джедаи начали забывать о врагах. Ситхи стали химерой, архаизмом, о них могли помнить лишь историки из Ордена. Забвение постепенно перешло в невежество, оказавшееся губительным для Совета. Для Совета, который не только не смог обнаружить в честолюбивом канцлере от Набу лорда ситхов, но и не смог ничего противопоставить ему, несмотря на численное превосходство.

Палпатин презрительно усмехнулся.

Джедаи. Ослеплённые догмой, застывшие в развитии, окружившие себя стеной скептицизма к инакомыслию, отрицающие правильность владения Силой каким-нибудь другим способом, нежели практикующегося в Ордене — вы оказались заложниками собственных иллюзий. Признавая правыми лишь себя, пестуя самомнение, вы решили, что исключительно вам, и только вам, заранее известен весь спектр возможного.

Вы утверждали, что есть одна только непреложная истина, и искренне верили, что человек, не признающий вашей правды, наверняка сошёл с ума или оступился и пал. Без тени сомнения к собственному учению, вы скептически относились к собственным отступникам и беспощадно к врагам.

Разумеется, с вашей точки зрения истина такова, каковой она представляется вам. Любое другое толкование — неверно. Его проще объявить результатом заблуждения или сознательного обмана. А тот, кто не согласен с вами, есть сумасшедший или лжец. Это нетерпимость, самая настоящая нетерпимость. Это то, в чём вы когда-то обвиняли ситхов.

Словно насмешка над вашим учением — ваши идеалы превратились в миражи, пустые обманные завесы. Изначально приняв за постулат, что можно делать всё, что угодно, только если не причинять никому вред, вы попались в ловушку. Вам пришлось объявить вынужденное причинение вреда необходимыми мерами для общественного блага или велениями Силы. Невыполнимое условие — не причинять никому вред — сделало из вас лжецов. Вы говорили о самообороне, но первыми активировали свои мечи. Вы говорили о велениях Силы, но всеми способами тормозили новаторов, останавливая тех, кто стремился учиться всю жизнь. Вы превратили определенные теоретические заключения в догмы (не важно насколько они были хороши) и стали обыкновенными фундаменталистами.

Джедаи. Враги, не гнушающиеся ничем. Давшие благозвучные имена омерзительным вещам. Уничтожавшие всякого, кто не похож на вас, кто не желал идти вашим путём, кто позволял себе сомнение.

Джедаи. Презрение мелькнуло на лице императора.


Страх гнал вас убирать иных, тех, кого вы не понимали и никогда не поймёте. Мы мешали вам. Вы не могли смириться с фактом нашего существования. С тем, что у кого-то белое может быть чёрным. Один независимый, думающий без ограничений ситх был опасен для вашей организации. Он грозил её развалить просто своим образом жизни, инакомыслием. Расколоть оплот, внести сомнения в ряды.

Джедаи. Наглядный пример, чем оборачивается, теперь уже неважно истинный или нет, альтруизм и бескорыстное служение слабым.

Вы забирали новорождённых детей, не оставляя им никакого выбора, ломая их, пытаясь вылепить из них свой идеал — раба, преданного обществу, не имеющего никаких прав, полагающего, что он должен нести свет. Вы калечили многих, сводили к одному знаменателю сильного и слабого, оттого огранённые алмазы становились в ваших руках стекляшками, пустыми и обманчиво блестящими. Вы принесли столько вреда своим же, непоправимого вреда.

И вы предпочли умереть — не измениться. Изначально, прикрываясь всеобщим благом, сдерживая, ограничивая себя для какой-то своей цели, вы забыли её. Смысл прикрытия давно был утерян вами. А само средство превратилось в цель, но никто этого не заметил. Вы загнали себя в неволю и меняться отказались только потому, что страшно стало взглянуть на Орден со стороны. Как он нелеп и смешон, как трагичен. Увидеть, что вы мало отличались от тех же дроидов. Увидеть, сколь мало стоила ваша жизнь.

В угоду своим убеждениям вы продолжаете свой путь. Мечом Оби-Вана. Смятением Энекина.

Проклятье.

Джедаи.


Энекин, Энекин.

У тебя было преимущество — гнев. Гнев, который придал тебе ускорение. Гнев, не без помощи которого тремя ударами меча ты оттеснил бывшего учителя к краю огненной бездны. Но ты не воспользовался им. Ты мог бы закончить бой. Мог бы. Но что-то тебя остановило. Зачем-то ты отступил, давая Оби-Вану возможность отойти от пропасти.

На несколько секунд вы замерли, перехлестнув не клинки — взгляды. Кто решится первый? Ты не торопился атаковать, но и противник тоже не спешил. Ты смотрел ему в глаза и видел безнадёжно потерянного человека, человека, который тебя ненавидит и любит, человека, которому безразлична своя жизнь. Когда-то ты его неоднократно спасал, рискуя собой. А сейчас он прилетел тебя убить. И чтобы выжить — тебе нужно уничтожить его.

Стремительный выпад — и вас снова закружил вихрь смертоносного танца. Руки уверенно сжимают меч, натренированное тело, не дожидаясь сигналов сознания, группируется, отклоняется, пружинит. Ты шаг за шагом неистово атакуешь, заставляя отступать старого друга. Друга, прилетевшего тебя убить, но отчего-то колеблющего, погрузившегося в глухую оборону, хотя атаковать легче, гораздо легче. Можно было давно нанести решающий удар, но ты почему-то оттягиваешь финал, вновь и вновь предоставляя противнику шанс, словно не спеша заканчивать бой. Но и он тоже — не спешит.

Вы, будто подхваченные ветром осенние листья, не желающие останавливать свой последний полёт, пока дождь или снег не прибьёт их к земле, как обычно разминаясь на тренировках, кружите, друг возле друга, но уже в неучебном бою.

Нарастающий темп ударов — напряжённым гулом в ушах, излучение лавы — желтыми отблесками в зрачках, волнение силы — вихрем, сметающим дроидов. Титановые стены, гулким эхом отдающим звуки поединка, который переместился с посадочной площадки в бункер. Тревожный свист R2. Это всё — ваш последний бой.

Ваш бой, на который смотрит весьма уставший человек сквозь пространство и время. Человек, всем своим нутром ощущающий будущий исход дуэли. Нежелательный исход, подстегнувший его к этому полёту на Мустафар. Исход, от которого в жилах закипает кровь, мучительная судорога проходит по лицу, выплёвывая одно слово: «Джедаи».


Глава 8.
Утрата желаний



Жизнь никогда особо не улыбалась ей, хотя с этим бы не согласилось бы полгалактики. Еще бы — в раннем возрасте стала сначала королевой, а потом и сенатором. Такой головокружительный взлет, не омрачаемый даже попытками покушений на жизнь, которые она успешно избежала, вряд ли было возможно повторить.

Молода, популярна, красива. Чего еще нужно для счастья? Все, о чем мечтают миллиарды, уже достигнуто — живи и наслаждайся.

Живи и наслаждайся.

Распластавшаяся на полу рубки Нубиана молодая женщина, которой завидовали многие, повторяла про себя: «Живи и наслаждайся».

Наслаждайся.

Одиночеством и изоляцией.

Отсутствием нормального детства.

Постоянным нахождением в цейтноте.

Отказом в праве на ошибку.

Потерей человечности — загнав свои слабости в самый дальний угол разума. Без всяких возможностей нормального общения. Отсутствием друзей. В окружении подчиненных и коллег.

Не дорогая ли цена?

Не дрогнув — подставлять под смерть других — не себя, идти дальше и не оглядываться.

А в ту минуту, когда нужен хоть кто-то, ощущать пустоту?

Когда нужна помощь, которой не будет.

Какое тут — наслаждайся?

Живи?

Выживай. Каждый день, каждый час, каждую секунду. Лавируя между различными элитами, системами, смертью и жизнью, наконец.

Выживай, привыкая доверять интуиции. Видеть лицемерие. Читать тайные мысли и желания окружающих, чаще всего алчных завистников. Обрекая себя всегда быть на публике и одновременно в глухом одиночестве.

Знать, что настоящих друзей у тебя не будет.

Энекин.

Они сошлись в этом. В своей чужеродности. В своей изоляции. В том, что у обоих не было детства.

В том, что всем чего-то от них было нужно. Постоянно удовлетворять чьи-то требования. Жертвовать собой во имя всеобщего блага.

Двое потерянных детей. Слишком взрослых для счастья. Хотя какое-то время была иллюзия тихой гавани, близости.

Было ведь?

И она расслабилась. Положилась на другого. Частично перестала оглядываться.

Но жизнь не прощает ошибок. Не прощает слабостей. Она бьет в ответ наотмашь. И ты можешь только лежать на теплом металлическом полу, разогретым огненной атмосферой планеты, и судорожно глотать воздух.

Ты думала, что сможешь быть и политиком и просто женщиной. Ты верила, что всегда будешь избегать опасности, что всегда в трудную минуту будет рядом Энекин. Человек, попавший в жернова истории. Оказавшийся крайним.

И ты одна, на этот раз одна.

Силы были на исходе, жадные вдохи насыщенного пеплом воздуха, не восполняли дефицит кислорода. Пелена перед глазами и еле слышимый стук сердца. А ведь после обморока она смогла встать и дойти до корабля, прежде чем началось кровотечение.

Ничего страшного.

Она протянет, обязательно протянет, пока не вернётся Энекин. Ничего страшного не случилось. Нужно послать за ним R2. Если он жив.

Резкий испуг — он жив? Оби-Ван не сможет его убить. Он обещал его не убивать. Он не должен.

Не обманывай себя. Ты видела их. Двоих сошедших с ума. Одержимых, чуждых. Помнят ли они в пылу битвы о ней?

Однажды ты видела его таким. На Татуине, когда он вернулся из лагеря тускенов. Ты тогда не знала, что сказать. Ты почувствовала, как возникла стена, разделяющая вас. Как будто кто-то захлопнул дверь. Но понимать, выяснять было некогда, вы как всегда куда-то спешили, как всегда подвергая себя смертельной опасности, и всё забылось. А ты была даже рада, что забылось.

А, да, спасать вы летели Оби-Вана.

Геонозис. Ещё одна жаркая планета. Почему всё важное в её жизни происходило на раскалённых планетах? Словно как компенсация за внешнюю холодность. Или насмешка.

Если у жизни и есть какое-то человеческое чувство — то это ирония.

Оби-Ван. Как она дала себя уговорить прилететь сюда? Или никто её не уговаривал?

Что-то с воспоминаниями.

Новая волна боли заставила её сжаться, сгибая ноги в коленях.

Сейчас отпустит.

Отпустит.

Отпустит.

Поручить C3PO дать сигнал о помощи.

Трезвая мысль, как будто не её о том, что помощь сможет появиться не ранее, чем через несколько часов.

Значит, нужно собраться и попытаться взлететь. Дотянуть до любой цивилизованной планеты.

Или послать за Энекином.

Она попыталась сесть — стены покачнулись и поплыли кругами в глазах. Потемнело.

Падме положила руку на живот.

«Простите, малыши, свою легкомысленную маму. Прости, Энекин. Я была плохой женой. И чуть не стала плохой матерью.

Оби-Ван был прав. Я мешала тебе.

Наш брак — был изначально провальной затеей. Мы полагали, что сможем совмещать: я — роль сенатора с ролью жены, ты — джедая с ролью мужа. Мы играли в мужа и жену, пряча за несерьёзным ужас и бессмыслие существования, мы пытались обмануть всех — жизнь, судьбу, общественные устои. И нам это вернулось — наше нежелание жить по чужим законам, ударило нас же.

Может, малышам и повезло, что они не увидят горестей жизни, в которой приходится только бороться и выживать.

Странные мысли, похожие на бред. Абсурд. Как можно думать о таком?

Эни, Энекин.

Простишь ли ты меня?

За то, что не дождалась?

За то, что бросила тебя?

И предала?

И за то, что я не в состоянии вынести ещё пару минут?

Не в состоянии подняться до панели управления или произнести пару слов дроидам.

Я была твоей слабостью. Пока я была жива — ты был уязвим.

Прости и будь сильным.

У меня не получилось».

Последнее что она видела — затемненное помещение, отдаленно напоминающее ту лавку на Татуине, и улыбающихся ей Энекина и Оби-Вана.


Он опоздал.

Он опять не успел.

Он не смог.

Виноват в том, что затягивал поединок, виноват в том, что позволил ей умереть.

Потеря семьи, снова. Сколько же можно?

Беспросветное существование. К той татуинской ночи — сегодняшний день.

Ради чего? Зачем?

Ему казалось, что это он сам умер, что его разрубили пополам, настолько Падме стала частью его.


Только три человека в Галактике разом почувствовали, что сенатора Падме Амидалы Наберрие, больше не стало.

Энекин и Оби-Ван, на которых ощущения умирающей обрушились обжигающей лавой, попытались закончить затянувшийся бой — Кеноби, наконец-то, решился атаковать и смог выбить меч из рук ученика, но тот, безоружный, воспользовался стальным захватом своего протеза — сомкнул руку на шее учителя. Захлестнувшая Энекина ярость, осознание того, что он потерял драгоценное время, отбросило все чувства к бывшему наставнику.

В конце концов, это Оби-Ван привез сюда Падме.

Это он задерживает его, мешает ему.


«Я тоже опоздал».

Проживи Падме ещё б две минуты, всё бы закончилось в бункере смертью Оби-Вана.

Чувства обострились в Императоре как никогда. Он ощущал ученика, так, что самому хотелось кричать от бессилья. Казалось, что какая-то часть откололась от него. Казалось, что это именно он, а не Энекин, испытывает обжигающую боль потери. К этому восприятию примешивались и его собственные сожженные надежды.

Чувства, оглушившие его ученика, позволили противнику перехватить инициативу, вырваться из стального захвата.


Отдышавшись, Оби-Ван, понимая, что на мечах ему не одолеть, решил увлечь врага к лаве. Шаг за шагом, отступая, он вывел противника на террасу, туда, где огненные всполохи и гейзеры грозились уничтожить обоих. Оби-Ван, прежде всего, собирался исправить свою ошибку. Мечом ли, языком лавы - безразлично. Хотя последнее — предпочтительней. Один всплеск — и их двоих нет.

Одна из конструкций нелепого завода грозила обрушиться, поэтому Оби-Ван прыгнул на неё. Энекин следовал за ним, внешне не меняясь — тот же пружинистый шаг, то же выражение лица.

Но внутри его жёг огонь, всё кричало и безумствовало.

Смерть Падме в нём что-то надломила, он просто перестал хотеть. Потерял все желания, надежды, интерес к чему бы то ни было. Потерял себя. Стало вдруг безразлично, проиграет ли он эту битву. Он понял, что оттягивал финал, чтобы дать шанс противнику. Хотя был точно уверен в том, что его не пощадят.

Танец над озером лавы, руки, привычно ставящие блоки.

Обучение самообороне в Ордене не прошло зря.

Он продолжал эту бессмысленную игру, тогда как сам уже знал, что выбрал.

Он выбрал смерть.

Он выбрал меч бывшего учителя,

Бывшего друга.

Бывшего брата.

Человека, поспособствовавшего разрушению его семьи, его надежд, его счастья.

Пусть возьмёт то, что он так хочет получить.

Пусть.

Этому не помешает даже беззвучное «нет» его нового учителя.


Эпилог


На корабле, затерянном где-то в просторах Вселенной, двое уставших людей вели свой диалог. Спокойно и сосредоточено.

— С детьми все нормально?

— Да, но они должны будут пробыть в медицинском отсеке еще какое-то время.

— Почему?

— Они не в состоянии самостоятельно дышать.

— А потом?

Один из собеседников пожал плечами.

— Отвезу их к себе на родину — помещу в приют. Может, кто-нибудь усыновит.

— Хорошо. А тесты им делали?

— Как положено. Вон там распечатки — можете взглянуть сами.

— Сахар в крови, количество гемоглобина… ммм… , - пропуская весь список, - о, уровень мидихлориан — двадцать шесть тысяч и двадцать тысяч и сто.

— Ого! А я и не обратил внимание.

— Неудивительно. Вы ж не медицинский работник и не джедай.

— Я слышал, что больше пяти тысяч — уже считается хорошим уровнем. А уж столько — неестественно много.

— Да, много, — задумчиво. — Странно, что им передалась Сила, — пауза, потом очень решительное продолжение. — Вместе их оставлять нельзя.

— Почему? — удивление, но не сильное.

Собеседник пояснил:

— Очень быстро обнаружат, что они одаренные.

— Мы можем переправить анализы, а повторных делать не будут, я прослежу. Ведь получилось же у нас с Амидалой — никто не стал перепроверять.

— Даже если не будет повторного теста, одаренность станет заметной ещё в раннем детстве. Она, так или иначе, проявится у них. И об этом узнают на Корусканте.

— Вы полагаете, их тут же заберут?

— Да, не стоит укреплять власть ещё двумя сильными форсъюзерами. Детей нужно спрятать или уничтожить.

— Что вы такое говорите!

— Правду. Кроме того, будет возобновлено следствие по делу сенатора Наберрие, и первым подозреваемым — окажетесь вы, Бейл.

— Значит, вы предлагаете их уничтожить?

— Или спрятать так, чтобы не нашли.

Человек по имени Бейл задумчиво принялся мерить каюту шагами.

— Но такие дети, возможно, смогут помочь и нам, — наконец, сказал он. — Я бы не отказался воспитать их сам, невзирая на риск.

Его собеседник пожал плечами:

— Берите в таком случае девочку.

— А мальчика? Что будет с ним?

— Я сам разберусь, — устало сказал человек, но таким тоном, что Бейл не решился ему возражать.

Но это всё было потом, а прежде было расставание с Мустафаром.


Прощай, старый друг.

Хотел бы я, чтобы все было иначе.

Ты был мне братом.

Я любил тебя.

Но не сумел спасти.

Я на самом деле любил. Свет в тебе. Он был ослепляющий, солнечный.

Я обещал Куай-Гону сделать из тебя джедая, и я сделал. Ты был хорошим другом, надежным товарищем. Но тебя уничтожил ситх, вторая твоя половина. Темная твоя половина. От которой Орден не смог тебя защитить, избавить. Которую я не смог вырвать. Ситх, который хотел получить весь мир. Хотел ощущать.

Проклятый ситх.

Враг.

Теперь ты знаешь, что чувствовал я, в какую я заглянул бездну. Ты стоишь и смотришь в неё. И ты хочешь туда сорваться. Я не буду помогать тебе, подталкивая. Попробуй прожить с этим последние минуты — сойди с ума, чтобы не слышать пустоту, не ощущать холод, не чувствовать боль. Это твой выбор. Ты хотел эмоций. Так ощущай, переживай. Я дарю тебе целую гамму, шквал. Мало кто в своей жизни мог испытать превосходную симфонию столь противоречивых чувств.

Я слышу твою агонию, я ощущаю твою боль, твоё презрение и все силы, вкладываемые в одно слово: «Ненавижу». Несмотря на то, что тебе очень бы хотелось попросить меня помочь тебе быстрее уйти из жизни.

Было бы милосерднее убить тебя.

Но ты сейчас безоружен и не представляешь опасности. С другой стороны, благородно было бы закончить твои мучения, но я не благороден. Я неджедай.

Потом, если бы ты хотел умереть, то не замедлил бы своего падения и не мучился бы, погрузившись в озеро огня.

Пусть решает Сила. Она тебя породила. Она пусть и помогает тебе.

И если ты сумеешь обхитрить смерть и выжить, в любом случае ты получишь смерть. И пустоту.

Если ты надеешься выжить — что ж — живи! — живи, как можно дольше и будь проклят. Будь обречен на одиночество, на вечную боль, на вечный огонь. Огонь, который выжигает из тебя всё человеческое. Ты не будешь счастлив. Ты, мечтающий о свободе, будешь заложником жизни, будешь цепляться за неё, но ты не рискнешь жить полноценно, да и физически вряд ли сможешь. Ты слаб. Настолько, что не захочешь исцеления.

У тебя не будет друзей, семьи. Не будет теплоты.

Лишь холод вселенной и обманчивый свет звёзд.

Ты так мечтал побывать на каждой.

Теперь тебе только это и остаётся.


На юго-западе от бункера, чуть более в пятистах метрах, в долине дымов, на чёрном песке состоялось прощание с прошлым.

Человек подобрал световой меч. Через пару минут он вернется на Нубиан, чтобы исчезнуть на долгих двадцать лет.


Но пока он стоит, пытаясь успокоиться. Внутри всё бурлит и клокочет, как эта необузданная человеком планета. Его удерживают на месте сомнения.


Джедай, включивший световой меч, должен быть готов к убийству. Так гласит кодекс. Но он же говорит о том, что нельзя нападать на безоружного.

Особенно, когда его меч у тебя в руке, а сам он уже не сможет тебе противостоять.

Но то кодекс.

В кодексе нет ни слова, что ты должен убить своего падавана.

Своего друга.

Своего брата.

Человека, не раз спасавшего тебя.

К чему теперь опираться на этот свод полумертвых правил?

Ты по ним воспитывал ученика, а воспитал ситха.

Нет. Ты воспитал джедая. А ситхом он стал, потому что ему помогли. Палпатин. Он обнаружил в твоем падаване тьму и сделал всё, чтобы она пробудилась. И померк свет.

Это ситх сейчас корчится у твоих ног, и ты ощущаешь его ненависть.

Ты не спешишь его убивать, пусть он почувствует твою боль, боль потери соратников, учителя, ученика. Это он виноват, что больше нет рыцаря джедая Энекина Скайуокера.

Сомнения твои заканчиваются, когда он вспыхивает факелом. Видимо, сам Мустафар сжалился и решил помочь со смертью.

Ты отворачиваешься, не в силах смотреть на свершившееся возмездие и уходишь, не оглядываясь, при каждом шаге увязая в песке.

Слегка сгорбленные плечи и морщинка между бровей.

Такое ощущение, что ты сегодня проиграл.

Может, потому что не ощущаешь радости и облегчения?

Может, потому что победа имеет прогорклый вкус?

А может и оттого, что победа тебе была и не нужна?


Ты не знал, что в мире может быть так горячо. Даже на родной планете ты не испытывал такого жара.

Ты вспоминаешь, на этом черном берегу, на этой застывшей лаве, всю свою жизнь. Все свои потери.

Не слишком ли много для жизни одного?

Обычный человек давно бы уже умер от болевого шока, оттого, что у него не осталось кожи, от жуткой боли, такой страшной, что стерпеть никто бы не смог. Но ты необычный. Это твой дар и твоё проклятье. Ты не можешь даже потерять сознание, ты продолжаешь жить, ощущая нестерпимый убивающий жар.

Но ты рад ему, ибо он поглощает без следа всю твою боль потери, боль утраты. И сейчас ты не чувствуешь ничего, кроме физической боли, ужасной боли. Она расцветает пламенем, сжигающим отчаяние и безысходность. Огнём, в котором переплавляются все твои слабости, все твои зависимости, все твои страдания и муки.

И тебе остаётся только одна свобода. Ты можешь выбирать: жить тебе дальше или нет.

И ты погибаешь в огне, будучи сгустком оголенных нервов.

И ты выживаешь в огне, рождаясь заново, становясь свободнее и сильнее.

Физическая боль убивает боль внутреннюю. И становится легче дышать.

Остается одна цель — жизнь. Ощутить заново её вкус. Подставить лицо дождю — прохладному и приятному, увидеть двойную радугу, восход солнца, россыпь звёзд, тьму космоса.

Только смерть придает смысл существованию. И то, что жить стоит. И нужно. Любой ценой.

Вернуться, чтобы успеть доделать всё. Всё что хотел, всё, что ещё не начал.

У тебя много дел.


Я не сдамся.

Я выбираю жизнь, ибо смерть стоит того, чтобы жить.

Если выживу.

Но я выживу.

Пусть его враг думает, что выжить нельзя.

Я смогу.

Смех, внутри него клокочет смех.

Я всегда всё делаю наперекор.

Ты хочешь моей смерти. Ты веришь в неё. А я буду жить.

Я всегда мог то, что было недоступно большинству.

Ты не можешь меня убить. Решаешь оставить Силе. Проклинаешь, а сам мечтаешь, чтобы я сам ушел и не мучился. Не чувствовал боли. Исцеляющей боли. Делающей меня неуязвимым. Неуязвимым и свободным.

Свободен. Наконец-то. Абсолютно.

Что мне теперь смерть, когда я знаю что это такое. И больше не боюсь её? Вообще, ничего не боюсь?

Смерть, я смотрел ей в лицо, ощущал её дыхание. Горячее раскаленное дыхание.

Дыхание лопнувшей кожи.

И я понял, что страшна только жизнь.

Что остаться тяжелее, чем уйти. Гораздо тяжелее.

И именно поэтому — я остаюсь.


Море огня. Огонь боли. Пульсирующий жар, выжигающий меня, охватывающий меня так, что мне больше уже никогда не будет холодно. Я всегда буду рад прохладе.

Спасибо, брат, спасибо, друг.

С любовью.

А чего ты ждал?

Ты ждал от кого угодно, но не от него.

Что ж. Это твоя ошибка. Ошибка, которая отняла у тебя всё. И дала тебе всё.

Ты рождаешься заново из огня, будучи сам огнём.

И тебе нужно всего лишь продержаться. Помощь уже в пути.

И человек, который отчаянно хочет, чтобы ты жил. Так же отчаянно и так же сильно, как ты сам.

Так же безнадежно, что у вас двоих просто не может не получиться.


Эта странная боль,
Что проходит по тёмному небу.
Росчерк памяти — всё, что осталось
От призрачной тени.
Кем бы ни был тогда —
Но как будто никем ты и не был.
Только пламя огня,
Только новое жара рожденье.

Я не знаю, кто умер, кто жив,
Кто одержит победу.
Кто злодей, кто герой —
Только лица у многих и многих.
Кто заслужит покой,
Кто заслужит тревогу и беды.
Это просто война,
Это разные просто дороги.

Это пламя — на миг прикоснись —
И не верь в сожаленье.
Это росчерк огня
Средь вселенского душного мрака.
Это лишь эпизод
Между памятью или забвеньем.
Это чья-нибудь жизнь.
Это путь без разметок и знаков.

Танака.


Конец?

И да, и нет.

Конец Старой Республике.

Конец джедаю Скайуокеру.

Но начало Империи.

Начало всего...


Июнь — Октябрь 2005.

Назад


  Карта сайта | Медиа  Статьи | Арт | Фикшен | Ссылки | Клуб | Форум | Наши миры

DeadMorozz © was here ™