<<  Полурасшифрованная рукопись


Solveig


ЧАСТЬ 1



Раскапывая нижние уровни Корусканта, мы, группа археологов, нашли интересный документ, неизвестно как оказавшийся целым после нашествия пришельцев, расшифровка и восстановление коего продолжается до сих пор. Прочитав некоторые главы, мы поразились, насколько расходятся детали романа, а это, судя по всему, именно роман, с общепринятыми историческими фактами. Мы решили опубликовать эти главы, достоверность событий оставляя на совести неизвестного нам пока автора. Лингвисты до сих пор бьются над расшифровкой аббревиатуры, приведенной в эпилоге. Судите сами!


Реконструируя в памяти события более чем двадцатилетней давности, с удивлением обнаруживаешь, что многое, бывшее забытым и непонятым, внезапно оживает, становится более ярким, а ясные вещи, наоборот, ускользают, превращаются в тени. Память избирательна, эту фразу слышишь с детства, но, тем не менее, каждый раз удивляешься снова и снова. Самыми первыми, как правило, вычеркиваются слова, сохраняется только общая канва разговоров, воспроизвести их точно кажется нереальным, безнадежным, они будут хуже, менее остры, менее блестящи, менее... потом забываются чувства и эмоции, они утекают постепенно, по капле, остаются воспоминания о чувствах. Люди, встречавшиеся ранее и которые что-то значили в прошлом, постепенно выпадают из памяти, и уже не разобрать их лиц, они как выцветшие жёлтые фотографии, изображение постоянно ускользает. Остаются воспоминания о воспоминаниях. Но вдруг что-то случайное: запах или дрожание звука, — переносит в прошлое и невозможно ни вспомнить, ни пережить всё заново.

Rise, Lord Vader

Зерна огненного цвета
Брошу на ладонь
Чтоб предстал он в бездне света
Красный как огонь.
М.Ц.


Глава 1.
Вечернее заседание Совета джедаев.


Энекин молча стоял в центре зала Совета и равнодушно смотрел, как под косыми лучами заходящего солнца, проникающими в зал через траспарастиловую панель окна, растут тени находящихся в комнате людей и предметов. Смотрел в окно и наблюдал, как солнечный свет причудливо отражается и преломляется от исполинских зданий с бесчисленным числом этажей, раскрашивая их, оживляя, играя с ними. Пока было достаточно светло, и подсветка города не использовалась, а там, где пытались её уже включить, она казалась тусклой и меркла перед естественным освещением. На Корусканте никогда не бывало темно. Столица мира. Планета-город. Чудо строительной мысли. Место, где человек вытеснил природу и создал свой мир. Гимн науки. Он, испытывая с детства любовь к технике, любил этот город, несмотря на то, что здесь никогда не отражались звёзды.

Магистры пропустили закат, так как ругались. Очень эмоционально для джедаев и чересчур эмоционально для Совета Ордена. Энекин за четырнадцать лет привык к их спорам: и если поначалу они его пугали, то потом стали даже развлекать. Теперь же было просто скучно. Росло лёгкое раздражение неэффективным использованием времени. Он знал, к чему придут магистры, знал, что заключит уважаемый Совет, и ему оставалось только стоять в центре и гадать, кто решится объявить ему неприятный вывод. Семьдесят к одному, что это сделает Винду.

Скайуокер задумчиво окинул взглядом магистров: нахмуренный лоб и тревога в глазах у Мейса, легкая задумчивость у Колара, воинственное выражение Йоды, удивление Оби-Вана. По голограммам Ки-Ади-Манди и Пло Куна трудно было разобрать эмоции. Время окончательно остановилось и замерло, и молодой рыцарь подумал, что тяжелее всего на свете, пожалуй, ждать неизбежного.

За окном стали вспыхивать один за другим островки иллюминации. Энекину нравился этот миг — момент, в котором размывалась граница между днём и ночью. Пограничное состояние. Сумерки.

Сейчас ему скажут, что Совет подчинится решению Канцлера, и примет его в свой состав, но звания магистра не даст. И не из-за того, что он не добился мастерства в учении джедаев, а потому, что он слишком быстро всего достиг, потому, что ему слишком просто всё далось. Что, осознавая себя особенным, он сделался заносчивым. Что, играя на его гордыни, канцлер получил отличного шпиона в их рядах. И, по-видимому, что он недостаточно умён, а вернее — недостаточно хитёр. Хотя кто, как не он, отличился в клонических войнах? Кто, как не он, проявил себя талантливым полководцем во множестве сражений, когда, казалось, удача ускользала, и они вынуждены были отступать? Он вспомнил последнюю операцию по спасению канцлера, спланированную Оби-Ваном. Да-аа. Хуже было только на Геонозисе, когда он попытался выполнить указания Амидалы. Это же надо было додуматься: отдать приказ обстреливать флагман Гривуса, с находящимся там на борту бесценным заложником, и тем временем попытаться вдвоём, — вдвоём! — проникнуть на этот корабль, начинённый дроидами, словно крупинками пыли астероидный пояс. На что Оби-Ван, собственно, надеялся — непонятно. Энекин зарёкся больше не участвовать в непродуманных и самоубийственных миссиях, организованных безрассудными и чрезмерно полагающимися на Силу «великими» стратегами.

Ещё один мало подуманный ход Ордена — попытка поднять престиж джедаев среди населения — это освещение всех событий в прессе. Таким образом, он, Энекин, засветился и засветил Оби-Вана. Оба стали мега-звездами Галактики: герои войны, спасатели, пилоты. Люди хотели быть похожими на них. А вот к остальным джедаям отношение осталось прежним. Пропаганда ничего не дала в этом плане, зато стала здорово мешать. В миссиях, где нужно было незаметно проскользнуть, что-то разведать, их моментально узнавали все и вся, сразу же образовывалась толпа, думающая, что чествование и бурные восторги героям понравятся. А влюблённые поклонницы, которых не пугали бластерные залпы противника! Это воистину было страшно.

В последнее время что-то много стало ошибок и просчётов у Совета. Отсюда эти бесконечные дебаты, вместо здравого обсуждения и выработки разумных и спокойных решений. Как сегодня.

Кажется, в зале стало затихать. Энекин вынырнул из потока собственных мыслей. Ну, наконец-то!

— Энекин Скайуокер, — с излишним пафосом произнёс Мейс Винду, и его голос эхом отозвался от пустых стен, — Совет пришёл к решению подчиниться указанию канцлера Палпатина, равно как и к инструкциям Сената, дающим ему беспрецедентную власть диктовать волю этому Совету. За сим тебе представляется место в Верховном Совете Ордена как персональному представителю канцлера.

«Брр. Вот ведь сказал, так сказал. Плохо, плохо у джедаев с риторикой. А по смыслу произнесенного можно заключить, что они меня вот кем видят — марионеткой», — подумал Энекин, но ответил, как положено:

— Спасибо, магистры. Ручаюсь, я буду поддерживать высшие принципы Ордена.

«Хм. Оказывается, я тоже могу патетично сотрясать воздух. Высшие принципы. Каково, а?»

Какие сейчас у Ордена были Высшие принципы, даже магистр Йода вряд ли внятно бы смог объяснить. Ситуация, когда всё стремительно менялось, оказалась убийственной для Ордена. Хранители мира — по сути, развязали гражданскую войну и увязли в ней, отвечая на локальные конфликты, вместо того, чтобы нанести точечные удары по главам сепаратистов, по станциям управления армиями дроидов и по заводам, где они изготавливались. А может, лучше было дать им отделиться и воевать экономически? А так Орден оказался не готов к войне, да он просто не умел этого делать. Даже обороняться не очень-то получалось. А тут еще Сенат, который с каждым днём отказывался от своих полномочий и перекладывал их на канцлера. Вот и сегодня утром, сразу после вчерашнего похищения, сенаторы сделали Палпатина главнокомандующим, и Орден джедаев автоматически стал подотчётным ему, чем канцлер и воспользовался, издав постановление о введении в Совет своего представителя.

— Решение это не с легкостью Совету далось, — скрипучий голос Йоды, подрагивающие уши, — Шаг этот Палпатина канцлера Совет беспокоит, да.

«Ещё бы! Так-так, значит, вы осознали, что ваш подопечный канцлер, коим вы думали управлять, после похищения обрёл такую популярность и поддержку, что решил избавиться от вашей опёки, а, вернее, перестать делать вид, что прислушивается к вам. Сегодняшнее голосование в Сенате только узаконивает то, что и так работало до этого», — это про себя, а вслух:

— Я понимаю.

И сразу же резкое возражение от чуть взвинченного Мейса:

— Не уверен, что понимаешь.

«Ну, конечно, более всего расстроён Винду! Что, магистр, Вам жаль, что карманный канцлер вдруг обхитрил Вас? Как Вам бы хотелось сейчас, чтоб этого похищения не было вовсе, а если бы и было, то что бы спасение закончилось неудачно», — Энекин замер, — «Стоп! Вот откуда эта непродуманная организация. Значит, нами, мной и Оби-Ваном, пожертвовали. Отлично! Интересно, знает ли об этом Оби-Ван? Судя по его простодушному лицу, вряд ли. Значит, Совет решил избавиться махом и от канцлера, и от своего Избранного. Насчет канцлера, почему — всё понятно. А вот как быть со мной? А может, это паранойя? Откуда они знали, что Оби-Ван потащит в спасательную экспедицию Избранного? Да нет, чтобы я, да не попытался бы спасти Палпатина? Нет, они знали. Но почему? Видимо, мои успехи напугали Орден».

— Ты будешь посещать собрания этого Совета, — продолжал тем самым магистр Винду, — Но ты не будешь магистром.

«Они ждут от меня реакции», — лихорадочно промелькнуло у него, — «Что ж, я вас не разочарую. Немного пошутим. Хотите инфантильного мальчика увидеть? Пожалуйста», — и Энекин скорчил обиженную мину:

— Что-оо? — он постарался окрасить голос смертельной обидой. — Как вы смеете? Это не слыхано! Это несправедливо!

А теперь можно полюбоваться истинными лицами мудрейших. Отвращение, негодование, снисходительные улыбки. Один Оби-Ван чего стоит: сидит разнесчастный, хмурится и качает головой. Все явно ждали такого ответа.

— Прошу сесть, юный Скайуокер, — холодно бросил Винду и махнул рукой.

— Простите меня, магистры, — Энекин смиренно пошел к указанному креслу.

Что ж, теперь они решат, что из него можно вить верёвки. Они подумают перехитрить канцлера, переиграв того его же куклой. Про себя Энекин усмехнулся. Ну, это мы еще посмотрим, кто с кем будет играть. Совет с ним, или он с Советом.


Мейс Винду сверлил взглядом юного героя. Что-то ему не нравилось в нынешней ситуации, как будто он чего-то не учёл, как будто кто-то ловко провёл его. И хотя поведение Избранного было предсказуемым, что-то в его улыбке, когда он сел, было не то. Винду стало неуютно. Внезапно он заметил, что они сидят в полутёмном зале, не замечая, что на Корусканте уже наступила ночь. Плавное движение рукой зажгло лампы, но глазам понадобилось несколько секунд, для того, чтобы они смогли привыкнуть к освещению. Когда Мейс ещё раз взглянул на Избранного, лицо последнего застыло и стало непроницаемым даже для сверхподозрительного джедая.


А заседание тем временем продолжалось. Оби-Ван, Йода и Ки-Ади-Манди были крайне озабочены нападением на Кашиик. Было произнесено очень много слов о том, что систему эту отдавать никак нельзя, что нужно кому-то лететь на помощь вуки.

«Вызовусь-ка я сам, пока они не придумали послать туда Избранного. Шестьдесят к одному, что они будут возражать только потому, что это моя идея», — устало подумал Энекин.

— Я могу заняться этим, — предложил он, — думаю, смогу очистить планету за день — два.

Это было явным преувеличением. Ситуация на Кашиике была неровной. Республика увязла там надолго. Но почему бы и нет? Он же решил играть роль самоуверенного юнца, голова которого пошла кругом от успехов. Такое дерзкое по форме заявление должно, по идее, быть отклонено. Совет прореагировал практически сразу. Все заговорили одновременно, и Энекин почувствовал себя дирижёром:

— Мы сами решим, кого посылать, — это реплика Мейса.

— Магистр опытный там необходим, — молвил Йода.

— Ты нужен здесь, — а это были слова Оби-Вана.

— Нет, — хором возразили голографические Ки-Ади-Манди и Пло Кун.

— Я поеду, — добавил Йода.

— Решено, — очень быстро согласился Винду, и остальные замолчали.

А это уже весьма любопытно. Видимо, они заранее договорились. Зря он волновался, его бы не послали. Значит, им нужно, чтобы он оставался здесь. Значит, они решили переменить тактику, не посылать его в миссии, а поинтриговать, не упустить последнюю ниточку, ведущую к канцлеру. Сто к одному, что дальше они попросят его шпионить за Палпатиным. Итак... Но тут Йода объявил заседание оконченным и все стали расходиться.

Энекин был поражен. Он просто перестал понимать, что же предпримет Совет и как будет действовать в дальнейшем. А ведь ещё в начале заседания всё выглядело таким отчетливым, казалось, что он верно рассчитал обстановку. Ан нет. Похоже, он недооценил магистров. Вздохнув, Скайуокер поднялся последним и медленно побрёл к выходу. В коридоре, ведущем на стоянку воздушного транспорта, его нетерпеливо поджидал Оби-Ван. Хочет поговорить? Предостеречь? Призвать к терпению? Отчитать? Чего ж гадать, прямолинейный учитель и так всё сразу выложит.

— Я решил дождаться тебя, — подбирая слова и немного замявшись, начал Оби-Ван. Ему было явно несладко. С одной стороны он понимал, что Совет абсолютно прав, с другой, что Энекин более, чем кто бы то ни было, заслуживал звания магистра. Оби-Ван чувствовал себя неправильным джедаем. Он не мог спокойно и хладнокровно выполнить поручение Совета. Не мог и всё.

Энекин молча шёл рядом и ждал. Огромные овальные траспарастиловые окна были полуоткрыты и позволяли ему наслаждаться ночной прохладой. Полумрак затопил все улицы на многочисленных уровнях, разлился созвездием огней домов, искрами пролетающего транспорта, лазерными вспышками вывесок, лучами систем безопасности. Красота, которую можно созерцать вечно и которая никогда не надоест.

— Они не могли поступить по-другому, — тихо произнёс Оби-Ван, оправдывая магистров, — Дело в том, что ты слишком близок к канцлеру.

«Интересно, а кто, как не Совет, нас сблизил?»

— Дело в том, что, дав тебе звание магистра, они тем самым дали бы голос Палпатину. Я знаю, что это была не твоя идея, но, тем не менее, странно, что канцлер назначил своим представителем тебя, а не бюрократа из собственного аппарата.

«Да, действительно, а я даже не подумал об этом. В таком случае этот шаг Палпатина сулит... Хотя, может, дело в том, что я доказал спасательной операцией, что более лоялен канцлеру, да и к тому же в делах джедаев разбираюсь явно лучше его помощников».

— Это просто его благодарность за спасение, — тихо произнес Энекин.

— Может быть да, а может быть, нечто большее. Во всяком случае, для тебя — это честь, в таком возрасте попасть в Совет Ордена. Такого никогда не было. Твоя дружба с главой Республики оправдала себя.

Это что, учитель, упрёк? Горечь? Неужели зависть?

— Энекин, будь осторожен, прошу тебя, — почти мольба.

«Кого мне опасаться более? Канцлера? Или Совет джедаев? Судя по вчерашним событиям — именно последних и стоит держать в уме».

— Но канцлер хороший человек. Он мне как отец,— а вот это правда. Осторожно, с искренностью нужно притормозить.

— Энекин! Канцлер — человек, который задержался у власти более чем положено. Мы должны быть лояльны Сенату, а не руководителю, который не хочет уходить.

— Но это Сенат оставил его. Всё было вполне легитимно, — как же ему надоели эти политические дискуссии с Оби-Ваном. До смерти надоели. И почему это они должны быть верными Сенату, который их сегодня утром сдал? Неужели Оби-Ван этого не понимает? А другие магистры? Йода и Винду точно во всём разобрались, но скорее всего, свои мысли оставили при себе.

«Значит, вчера мы спасали канцлера, и он был нашей надеждой, а сегодня стал вдруг врагом? Только потому, что Совет стал подчиняться ему лично?»

— Здесь что-то не то. Доверься чувствам, — продолжал гнуть своё Оби-Ван.

Что-то не то. Хм. Ну, надо же. Какая оригинальная мысль.

— Учитель, неужели Вы задержались, что бы поговорить со мной о политике? — не выдержал Энекин.

Оби-Ван запнулся, отвёл глаза.

— Вы хотите мне что-то сказать?

— Энекин, я не хотел тебя ставить в такое положение, — даже интонации изменились. Перед ним уже был не отчитывающий учитель, а безнадёжно потерянный человек.

Энекин остановился и резко отвернулся от Оби-Вана, что бы скрыть блеск глаз, улыбку. Вот оно! Он не ошибся. Кровь в лицо, бешеный стук сердца. Спокойно. Вздох-выдох.

Заглушая голос и собственный пульс, он спросил:

— В какое положение?

— Совет согласился принять тебя в свой состав, только потому, что Палпатин тебе доверяет, — неохотно ответил Оби-Ван.

— И-и? — подтолкнул его Энекин.

— И Совету нужно знать, что он замышляет. Ты должен докладывать обо всех его шагах.

— Они хотят, чтобы я шпионил за канцлером?! — воскликнул Энекин. Вот оно, наконец!

Надо сказать, что этот эмоциональный возглас Оби-Ван несколько не так понял. Энекину было на руку это непонимание, и он продолжил:

— Но ведь это измена!

«А ведь он устал. Очень устал. И, видимо, мало спит. Слишком многое навалилось на него за последние дни. Слишком многого от него хотят», — сочувственно подумал Кеноби и печально отозвался:

— Идёт война, Энекин.

— Почему мне Совет не дал этого задания во время заседания? — вполне логичный вопрос, который он себе задавал за последние несколько минут раз двадцать.

— Потому, что это не для протокола, ты-то должен это понимать.

— Я понимаю, что то, о чём Вы меня просите, противоречит кодексу джедаев! Вы меня просите предать наставника, друга, Республику!

«Отлично, он убеждён, что я верю в свои слова. Значит, Винду и Йода будут считать, что я, раздосадованный на Совет, побегу жаловаться Палпатину на плохих джедаев. И им теперь можно будет начать сливать мне всю дезинформацию для канцлера».

— Тебя просит Совет, — Оби-Ван удручён и подавлен. Он знал, что нельзя просить Энекина шпионить за канцлером. Он ругался с Советом долго и безрезультатно, доказывая, что Избранному не понравится новое задание, что Палпатин для него больше чем просто политик, больше, чем просто наставник, но магистр Йода был непреклонен. И вот, они получают, что получают: Энекин отдаляется от них. От него. Между ними вдруг выросла стена.

«А он совершенно не в курсе, как его используют!» — наблюдая за учителем, понял Энекин, — «Он чересчур привязан ко мне и это ему мешает, но при всём при том он фанатично верит Совету. Зато я не верю никому, даже себе. И разве мне легче?»

— Энекин, я тебе друг, — это уже отчаяние, попытка вернуть всё назад.

«Друг, который просит предать другого друга. А могут ли джедаи вообще дружить? Что за нелепая мысль, ты же можешь. Но то я: неправильный джедай, вернее вовсе не джедай, а мальчишка, который оказался в эпицентре интриг. Что четырнадцать лет назад, что сейчас. И как тогда мне нужно быть сильным».


Глава 2.
Падме Амидала Наберрие

Падме прошлась по комнате, подошла к окну. Как всегда, каждый вечер, она стояла на одном и том же месте и смотрела на Храм джедаев, надеясь не пропустить его истребитель. Она ждала. Как бы ни было глупо и нелепо, она не могла себя заставить отойти и заняться своими делами. Все её дела утратили свой смысл ещё три года назад. Если б было можно совсем их забросить. Хотя, с другой стороны, что тогда бы у неё осталось? Энекин, которого почти никогда нет, и который в очередной раз будет где-то кого-то спасать, не думая о себе, не заботясь о том, что кто-то волнуется и ждёт его, что кому-то он нужен живым. Эта его вчерашняя безумная посадка горящего корабля чего только стоит! Как она не умерла, когда услышала об экстренном приземлении. Не дослушав, хлопнулась в обморок, прямо в Сенате. И чуть не раскрыла свою тайну.

Падме улыбнулась и положила руку на живот. Вот что у неё будет, вот ради чего нужно всё бросить.

С другой стороны, она знала, за кого выходит замуж. Она знала, что у них не будет обычной семейной идиллии вдали от мировых проблем, что в силу характера обоих, энергичности, активности, стремления к лидерству, они никогда не смогут жить как простые обыватели. Она знала, что брак придётся сохранять в тайне, ну и что с того. Половина её жизни прошла в конспирации и секретах. Она знала, что её муж — джедай и не принадлежит себе, что его могут послать в какую угодно миссию, что он может погибнуть в каждую секунду. Сама-то она привыкла, что её жизни постоянно что-то угрожает и относилась спокойно к возможности умереть, но оказалось, что можно сходить с ума, волнуясь не за себя, а за другого. Скупые сводки с фронтов, редкие сеансы связи и тысячи тысяч минут страхов, мыслей, надежд и слёз. О! Гордая королева Амидала, надменный сенатор Наберрие, где вы? Осталась только молодая женщина, которая нервничает и волнуется, когда нет никаких новостей, и отчаянно надеется, когда слышит очередной слух о гибели Энекина.

Но как бы ни было тяжело ждать, как бы ни было тяжело скрывать брак и вести себя как пара заговорщиков, как бы ни были коротки встречи, Падме знала, что ей не нужен никто другой, что в те редкие минуты, когда они вместе, она счастлива, как никогда не была раньше, и даже не предполагала, что так бывает. Она не жалела ни капли, что полюбила такого странного и необычного человека, казалось бы, абсолютно не подходящего на роль мужа. Она не жалела, что у них не будет рядовых будней обычной семьи, и хотя иногда, правда, она начинала мечтать об этом, но быстро пресекала фантазии следующими мыслями: «Неужели ты хочешь, чтоб он изменился? Чтобы он начал вести размеренный образ жизни, чтобы его энергия и энтузиазм, его острый ум победила сонная лень? Неужели, если бы ему хотелось остановиться, он не придумал бы, как уйти из Ордена, из политики? Неужели ты, не считаясь с его желаниями, попытаешься его осчастливить?» Она знала, что поддержит его, что бы он ни выбрал, куда бы ни отправился, она будет рядом. Его жена, его друг, его союзница.

Сначала ей было трудно: Энекин чувствовал любое изменение в её настроении и желаниях еще до того момента, когда осознавала она их сама. В силу воспитания и отточенного за время политической деятельности умения скрывать чувства и не идти на открытую конфронтацию, скандалы она не устраивала, но ведь даже невысказанные недомолвки и обиды он понимал сразу, и затаенное недовольство действовало ничуть не хуже открытого конфликта. И с этим нужно было что-то делать.

Политика, всеобщее счастье больше не волновали её. Проблемы из глобальных перешли в личные. Появилось стремление не к общегалактической гармонии, а к внутрисемейной, и это оказалось сложнее осуществить. Падме решила подойти к делу основательно: была изучена статистика по бракоразводным процессам, некоторые уголовные дела, громкие скандалы, а потом настал черёд разнообразных научных работ, содержащих психологические обоснования невозможности непрерывного безоблачного сосуществования супругов. Постепенно она поняла, что все причины, которые могут помешать счастью, коренятся непосредственно в ней самой. Последующие после этого открытия разногласия и недовольства, возникающие даже у них, подвергались тщательному анализу, и однажды она не без удивления обнаружила, что зачастую её раздражали те вещи, которые она считала недостатками и пыталась искоренить у себя. Как только было позволено себе право на ошибку, на несовершенство, появилась долгожданная терпимость. За последний год она узнала себя больше, чем за предыдущие двадцать шесть. Вот так желание в те редкие минуты свиданий не отвлекаться на никому ненужные споры и пытаться, не переступая через себя, отпускать мужа на очередные задания в уравновешенном состоянии, привело к тому, что изменилась она сама, стала более самодостаточной и счастливой. Добрее и человечнее. Мудрее. Да, мудрее. Красивей, нежней, женственней.

Вот только в последнее время после того, как у неё появились кошмары, она стала излишне волноваться и подолгу стоять на балконе или около окна, просто дожидаясь Энекина. Чтобы не злиться на мужа, когда он был на Корусканте и не мог сразу же примчаться домой, она отправлялась гулять по городу. Осматривая архитектуру, размышляла о будущем детей, кем они будут, какими станут. Хотелось бы, чтобы их не коснулась война, и они никогда бы не знали оружия. Хотя, с таким отцом, это вряд ли было возможным. Падме улыбалась и тут же вспоминала себя с бластером. Да, малыши, и мама у вас такая же. Но так как дети обычно никогда не бывали похожими на своих родителей, был шанс, что хоть один ребёнок будет не воином, и не политиком, а, например, простым архивариусом или конструктором.


Вот примерно на этой мысли сегодня утром около здания Сената, где она осматривала ежегодную экспозицию творчества художников Внешних границ, её поймали Бейл Органа и Мон Мотма, недовольные утренним голосованием, в котором Падме участие не принимала, надо сказать.

— Сенатор Наберрие, я Вас не заметил на утреннем заседании, Вы как всегда очаровательны, — галантно начал Бейл.

— Я в фарсе стараюсь не участвовать, — кивнув ему и Мотме, бросила Падме и собралась, было, уходить, но Мотма ей не дала.

— Вы абсолютно правы, сенатор, — сказала она, — это был, действительно, фарс.

Падме заинтересовалась:

— А что случилось?

— Что случилось? — хором отозвались Мотма и Органа, переглянулись, и Мотма продолжила уже одна, — Палпатин стал главнокомандующим, вот что случилось. Фактически у него в руках сейчас сосредоточено всё, что только можно сосредоточить. Несколько шагов отделяют его от пожизненной власти, и нам нужно приложить все усилия, чтоб он их не прошёл.

Падме переводила взгляд с одного собеседника на другого и не знала, что им ответить. Говорить, что ей безразлично, пожалуй, было бы неосторожно.

— А что Орден джедаев? Он поддерживает канцлера? — скорее машинально, что бы только что-нибудь сказать, произнесла Падме, когда пауза затянулась.

— О! — откликнулась Мотма, — это очень интересный вопрос. Орден стал подчиняться канцлеру, как и Армия, это очевидно, но непонятно только, как восприняли эти изменения джедаи. Прореагировал ли Совет, или это было спланировано им совместно с Палпатиным ранее.

— Поэтому мы и решили разыскать Вас, сенатор Амидала, — заговорил Бейл, — Вы близки к джедаям.

— Близка к джедаям, — как эхо повторила Падме.

— С некоторыми из них Вы состоите в дружеских отношениях. Они часто заходят к Вам в гости. Например, магистр Кеноби или наш новый герой Скайуокер.

— Да, — спокойно сказала Падме, — но ведь они спасли Набу, и не один раз меня саму.

— Мы в курсе, — перебила её Мон, — вот поэтому-то мы и просим Вас осторожно и деликатно попытаться разобрать их настроения. И дать понять, если они недовольны, что в Сенате есть оппозиция.

— А вы не думали, что я более близка Палпатину, нежели джедаям? Что это я своим вотумом привела его к власти, что мы, наконец, с одной системы?

— Да, — виновато проговорил Бейл, — Мы думали об этом, но решили рискнуть. К тому же Вы всегда произносили такие пламенные речи в защиту демократии.

— Как и канцлер, кстати, — усмехнулась Падме.

— Но у Вас-то, в отличие от старого лиса, идеализм всегда был настоящим, — возразила Мон.

«Ты хочешь сказать, что я дура», — подумала Падме.

Разговор становился интересным.

— Попробуйте узнать у джедаев, собираются ли они что-нибудь предпринимать и вообще, как они относятся к канцлеру, — вкрадчиво предложил Бейл.

— Ну, раз они его спасли, рискуя жизнями, думаю, что неплохо, — ответила Падме.

— Неплохо до сегодняшнего утра, — поправила её Мон.

— Потом, помимо канцлера им нужен был Дуку и Гривус, — добавил Бейл, — А посадка горящего флагмана, — тут он пожал плечами, — это скорее спасение собственных жизней.

Падме вспомнила Энекина, Оби-Вана, Куай-Гона. Перед глазами пронеслись благородные лица рыцарей Храма. Отверженные, смелые, думающие о себе и своём спасении в последнюю очередь. Её стало мутить от Бейла.

— Вам плохо? — участливо спросил Органа. — Как вчера?

— Да, плохо, — рассеянно проговорила Падме, — я, пожалуй, пойду. Легкая простуда.

— Может Вас проводить? Или вызвать кого-нибудь?

— Не беспокойтесь, Бейл. Всё в порядке, — она заставила себя улыбнуться.

— Вы так и не ответили, с нами Вы или нет, — недовольно пробормотала Мон.

— Я подумаю, Мон, обещаю. И сообщу Вам своё решение.

— Я тебе говорил, что не нужно с ней связываться, — глядя в след удаляющейся Амидале, констатировал Органа, — она вполне может быть заодно с Палпатиным. Нужно было выходить на связь напрямую с Орденом. Магистром Винду, например.

— Я не очень-то доверяю джедаям. Они могут быть опасней канцлера. Зря Вы, Органа, думаете перехитрить их. Пока Вы будете считать, что используете их, не заметите, как они начнут использовать Вас. Поэтому-то для связи с ними нужен человек, лишённый амбиций, наивный идеалист. А Амидала именно что такая. Мы рискуем только тем, что этот разговор так или иначе дойдёт до канцлера, но я не думаю, что Палпатин посчитает нашу оппозицию реальной силой, способной противостоять и угрожать ему. Так что ущерба никакого, а польза может быть огромная.

— Мон, а Вы не очень-то оцениваете умственные способности сенатора Наберрие, да? — спросил вдруг Органа.

— А Вы?

— Ну, — уклончиво ответил Бейл, — я списывал некоторые вещи на молодость. Потом, она красивая.

— А это при чём? — не поняла Мон.

Бейл промолчал. Он и сам не понял.


Энекин приехал усталым и задумчивым. Не таким, как всегда. С каждым днём войны он становился всё молчаливее и молчаливее. Но сегодня он был более мрачен, чем обычно, более погружен в себя, как будто искал решения и не мог его найти. Хорошо было то, что, когда он смотрел на неё, слушал её рассказ о выставке и о будущем детей, лицо его светлело, нахмуренный лоб разглаживался, и он ненадолго отвлекался от своих мыслей. Они поужинали и устроились пить, она сок, он что-нибудь покрепче, на небольшом уютном диванчике напротив открытого балкона. Падме хотела узнать, что так тревожит мужа, но решила, что он сам, если захочет — расскажет. Она не говорила ему о своих страхах и волнениях. Зачем? Он и так знал. Довольно долго они молча сидели и смотрели на ночной Корускант. Им было хорошо. Только с близким человеком можно так, не заботясь о поддержании разговора, наслаждаться тишиной, своими размышлениями.

Падме коснулась лба Энекина, провела по вертикальной складке между бровями. Слишком много он хмурится. Слишком много думает.

И опять лицо его разгладилось, и он улыбнулся ей:

— Я думаю за двоих, милая. Что бы твоё лицо оставалось молодым и прекрасным.

— Нельзя всё перекладывать на себя. Не слишком ли ты переоцениваешь свои силы, — как можно мягче сказала Падме.

— Извини, что сюда я принёс часть проблем. Мне хотелось увидеть тебя, мне хотелось домой. Вторую ночь медитировать в храме — было бы слишком жестоко для тебя, для меня, для нас. Я знал, что ты меня ждёшь, знал, чего тебе это стоит.

— Ты долго пробудешь в столице в этот раз?

Энекин рассмеялся, уловив последнюю часть фразы.

— Не уезжаю ли я завтра? О нет. Думаю, я побуду здесь некоторое время. Может быть, даже весьма продолжительное время.

— Правда? — радостно спросила Падме. — И твой ужасный и бесчеловечный Совет не отправит на войну своего рыцаря?

— Как ты сказала, бесчеловечный? — задумчиво переспросил Энекин, — Действительно, Йода — не человек, а Винду — бесчеловечный человек, остальные не в счёт, — он покрутил бокал. — К тому же, если человека лишить всех эмоций, как они учат нас, то останется ли тогда человек? Не будет ли это дроид?

— У Вас что-то случилось? В связи с сегодняшним голосованием?

— Ты же была на выставке, откуда тебе известно о голосовании? — Энекин отвлёкся от своих аналогий и подозрительно посмотрел на жену.

— Ну, во-первых, я всё еще считаюсь сенатором, и мне присылают протоколы всех заседаний...

— Ага, в последнее время ты их не читаешь, вроде.

— А эти я прочла.

— С чего вдруг такая избирательность?

— Я встретила Мон Мотму и Бейла Органу.

— Понятно. И как они?

— Как и всегда. — Падме фыркнула. — Мон считает меня дурой.

— Да? С чего ты так решила?

— Она мне сделала комплимент насчёт идеализма.

— А ты не идеалистка?

— Из нас двоих идеалист ты! Женщины вообще прогматичнее — возразила Падме.

— Допустим, не хочется спорить. Ей что-нибудь от тебя было нужно?

— Да, они оба решили меня использовать в одном деле.

— И что же ты?

— Думаю. Отказать им прямо или поинтриговать.

— Даже так? — изумлённо приподнятые брови.

— Нужно же мне чем-то заниматься, чтобы не сходить с ума... — Падме осеклась.

— Когда меня нет? — очень нежно. — Я постараюсь, чтобы в дальнейшем мы всегда были вместе.

— И как же ты постараешься?

— Что интересного ты вычитала в протоколах Сената? — решил сменить тему Энекин.

Падме пожала плечами, встала и прошлась по комнате:

— Что Совет джедаев с этого числа должен будет подчиняться Палпатину, что он собирается назначать губернаторов в сектора...

— Ты спокойно так говоришь об этом, — позволил себе слегка поиронизировать Энекин. — и тебя, ярую сторонницу демократии, не волнует, что Палпатин становится диктатором?

— Нет, — спокойно ответила Падме, не поддаваясь на провокацию. — Развал Республики необратим. И хорошо, что она попадает в руки умного человека. А простые граждане, — она запнулась и продолжила с некоторой горячностью, — я долго пыталась сделать их более счастливыми, а теперь поняла, что это зависит от них самих.

— От них самих, — рассеянно. — Очень хорошо, что ты так считаешь.

Падме снова пожала плечами.

— Губернаторов в сектора, — заинтересовался Энекин. — Уж не поэтому ли Мон и Бейл всполошились?

— Я обдумала ситуацию и пришла к выводу, что эти назначения будут выгодны всем. И центру, и секторам. Последним значительнее легче будет договариваться с одним губернатором, чем с сенаторами, которые не всегда могут...

— Легче давать взятки реальному исполнителю, чем сенаторам, которые не всегда могут лоббировать тот или иной закон... — более прямо высказался Энекин. — Но ты не думаешь, что таким образом Сенат утрачивает смысл вообще. И что быть сенатором отныне просто глупо.

— Ты полагаешь, что они рвутся поуправлять Галактикой? — осторожно полувопросительно, полуконстатирующе произнесла Падме, — Я искала в действиях Мон и Бейла стремление к власти, но решила, что оно безосновательно. У них нет такой поддержки, такого влияния, как у Палпатина. Тогда какой смысл в их действиях? Задаю себе этот вопрос с утра. Может, они пытаются просто добиться привилегий для себя лично, сдав кого-нибудь? Что бы Палпатин вспомнил о них, когда будет назначать своих представителей?

— Не думаю. Сейчас они входят в совет Верных и на равных, — Энекин выделил это слово, — работают с канцлером, но скоро ситуация изменится — как только заработает система с централизованным управлением секторами. Вряд ли Мон и Бейл захотят довольствоваться ролями подчиненных. Тут более тонкая игра, чем просто забота о собственных льготах. Что же они от тебя хотят? Что бы ты втёрлась в доверие к Палпатину?

— Нет, — улыбнулась Падме. — Что бы я втёрлась в доверие к джедаям. К тебе, Оби-Вану.

— Я тебя поздравляю, — он отсалютовал ей полупустым бокалом, — тебе это здорово удалось.

Они оба улыбались.

— Особенно здорово для человека, мысли и намерения которого прозрачны для вас, — добавила Падме.

— Значит, Бейл и Мон хотят знать, поддерживаем ли Палпатина Оби-Ван и я?

— Совет, — поправила его Падме, — поддерживает ли Палпатина Совет.

— А они не думали, что мнение отдельных членов Совета может не совпадать с мнением большинства? — задал вполне резонный вопрос Энекин.

— Отдельных членов Совета? — переспросила Падме и замерла в проёме окна.

— Палпатин сегодня утром, — очень неохотно и едва слышно, — назначил меня своим представителем в Совете джедаев.

— Это же прекрасно, Эни! Ты заслужил право находиться в Совете более чем кто-нибудь другой!

— Я пока не знаю что это, — сдержанно ответил Энекин. — Моя награда за его спасение или желание контролировать Совет, или, возможно, и то, и другое.

— О! — до Падме дошла щекотливость ситуация, в которую попал её муж. — Именно, поэтому Орден тебя никуда не посылает, что бы разобраться с канцлером? Вы против него?

— Джедаи — да, против. Я — за.

Падме лихорадочно обдумывала последнее заявление. Он решил уйти из Ордена? Или уже ушёл?

— Да, я собираюсь уйти, — подтвердил Энекин и заговорил очень горячо, — Я не знаю, что будет дальше, Падме. Я прошу тебя лишь никому не верить и вновь начать соблюдать такую же безопасность, как три года назад. Когда на тебя охотились все наёмные убийцы Галактики. Я поговорю с капитаном охраны, чтобы он ни в коем случае не выполнял твоих безрассудных приказов. Я, к сожалению, не знаю, где ты будешь в большей опасности, здесь со мной на Корусканте или дома на Набу.

— Тогда, Энекин, — взмолилась Падме, — позволь мне остаться здесь, рядом с тобой, под твоей охраной. Обещаю слушаться Тайфо, когда тебя не будет рядом, а если ты куда-нибудь уедешь надолго, я отправлюсь домой, и буду ждать тебя в Озёрном крае.

Энекин промолчал. Падме вновь принялась ходить по комнате. Теперь воцарившаяся тишина угнела обоих.

— Почему я считаю положение настолько серьёзным? — вдруг быстро заговорил он с болью в голосе, явно отвечая на её невысказанные вслух мысли. — Потому что джедаи могут знать о нашем браке и могут уничтожить меня, используя то, что мне более всего дорого. Тебе может угрожать, действительно, более серьёзная опасность, чем все предыдущие вместе взятые. И я прошу тебя, Падме, ради меня, детей, береги себя, что бы со мной не случилось. Пожалуйста, не будь легкомысленной, как обычно. Пообещай мне это.

— Но джедаи не будут действовать такими методами.

— Речь идёт о власти, Падме, о выживании. И средства будут неразборчивы у любых сторон. Останься я союзником Ордена, я бы ждал угрозы со стороны канцлера.

— Ты полагаешь, наш секрет всем известен?

— Не всем, конечно, но многим, думаю, да.

Падме заинтересовалась:

— Почему ты выбрал Палпатина? Ты же воспитывался в Храме. Ты же джедай.

— Потому, что это единственный человек, которого я уважаю, которого воспринимаю как учителя. Не Оби-Вана, который сам учился у меня, а именно Палпатина. Потому, что, встав на его сторону, я получаю перспективу, тебя, семью, — всё, в чём джедаи мне отказывают. Потому, что у меня потенциал явно больше той роли шпиона, которую мне навязывает Совет. И потому, что у джедаев я больше ничему не научусь. И всё это ты прекрасно знаешь.

— А не потому ли, что в противостоянии Совет — Палпатин перевес будет на стороне канцлера?

— Я бы сказал, что перевес как раз пока на стороне джедаев, особенно если они объединятся с оппозицией в Сенате. Поэтому-то я и не знаю, будет ли у нас будущее, Падме, поэтому и заклинаю тебя беречь себя, и вопреки всему жить.

— Думаю, что всё обойдётся, — просто сказала Падме. — И на месте твоих противников я бы оказаться не хотела. Потому как давно заметила, что чью сторону ты выбираешь, та сторона и побеждает. Ты — сама удача. Иногда мне кажется, что у тебя есть ангелы, которые дают необходимые для этого силы.

— Если у меня и есть такой ангел, — медленно и тихо произнес Энекин, — то его зовут Падме.


Глава 3.
Великий Канцлер Кос Палпатин


Смех признал я священным;
о высшие люди,
научитесь же у меня — смеяться!
F.W.N.


— Вас ждут, — буднично произнёс секретарь, и Алая гвардия безмолвно расступилась, пропуская в приёмную канцлера джедая.

Палпатин сидел за столом и изучал документы. Как бы мягко и бесшумно ни ступал рыцарь своей скользящей походкой, канцлер, не поднимая головы, сразу же отреагировал на посетителя:

— Энекин, проходи, и дай мне одну минуту.

Энекин был уверен, что секретарь не докладывала о нём, значит, либо канцлеру сообщили, когда перевозивший его транспорт парковался к комплексу, либо... Впрочём, чему удивляться, когда имеешь дело с таким человеком.

Палпатин оторвался от документов и подошёл к Скайуокеру.

— Рад видеть тебя отдохнувшим. И не спрашивай, откуда я всё знаю. Было бы странным, если б я не мог получать и сопоставлять необходимую информацию. Тогда бы я не был бы, пожалуй, главой государства, — и усмехнулся.

— Я и не спрашиваю. И уже, кажется, не удивляюсь.

Они немного помолчали.

— Как тебе назначение в Совет?

— Для меня это было сюрпризом, — отозвался Энекин, — впрочем, как и для всех остальных.

— Если бы ты зашёл ко мне на ужин накануне, то тебе не пришлось изумляться, — попенял, но как-то не всерьёз, Палпатин.

— Я не мог.

— Вот потому, мне и пришлось сегодня организовать твоё похищение, и таким образом продемонстрировать своё желание пообщаться со своим героем, — и канцлер улыбнулся своей ироничной, слегка едкой улыбкой.

Да, нечего сказать, демонстрация впечатляла. Палпатин прислал за ним челнок прямо в апартаменты сенатора Наберрие, вызвав своей Алой гвардией там небольшую панику.

— Думаю, что нам нужно многое обсудить, мой мальчик, даже если ты считаешь себя пока не готовым к откровенному разговору со мной. Время не терпит. Давай пройдём в кабинет.

Кабинет Палпатина неожиданно подействовал на немного встревоженного Энекина успокаивающе.

— Официально, я пригласил тебя, для того, чтобы объяснить твои новые обязанности, потому что ты сам, как мне думается, плохо себе представляешь их, — и так как Энекин не отвечал, канцлер, подождав немного, продолжил. — Итак, помимо протоколов заседания Совета, мне бы очень хотелось видеть отчёты с твоими мыслями, замечаниями, предположениями, и даже интуитивными озарениями, какими бы непоследовательными они ни были.

Энекин сглотнул, ну вот, ему ещё не хватало увязнуть в бумажной волоките, как обычному чиновнику. Отчёты, доклады, рапорты, сообщения, — всё то, что он время от времени имел возможность наблюдать у себя дома.

— Придётся закопаться, мой друг, — внимательно наблюдая за ним, ехидно произнёс канцлер. — Мне также весьма интересны твои мысли по поводу войны: просчёты, слабые места, минусы, — всё, что военные действия выявили, все недостатки с точки зрения военного человека, командующего, пилота. Строгий анализ. И так как бумажной работы тебе хватит года на два, я бы хотел, чтобы ты пока побыл здесь, на Корусканте, а не вызывался бы добровольцем в разнообразные и нескончаемые джедайские миссии.

Последнюю фразу Палпатин сказал с еле сдерживаемой злобой.

«Он, бесспорно, читал протоколы вчерашнего заседания», — рассудил Энекин и осведомился:

— А неофициально?

Канцлер сердечно улыбнулся. О, эти его улыбки! Застывающие на устах главы государства или напротив, мимолётные, ускользающие, они могли быть какими угодно, но только никак не одинаковыми, каждый раз неповторимые, разные: добрые или угрожающие, ироничные или задумчивые, насмешливые или понимающие. Казалось бы, нет такой эмоции или чувства, которое Палпатин не мог бы отразить. И хотя в этот раз улыбка была сердечной, Энекин не был уверен, что в ней не содержится подвоха.

— Располагайся, — кивнул ему на кресло Палпатин и сам сел напротив. — Я просто хотел с тобой поговорить. Признаюсь, мне стал интересен человек, который посмел не прийти ко мне на ужин, который, тем не менее, меня спас, который, скорее всего, остался единственным из джедаев ещё лояльным мне и который, как я надеюсь, все еще является моим другом.

Энекин, снова не проронив ни слова, склонил голову.

— Полагаю, ты не будешь отрицать, что Совет более не лоялен мне. Думаю, дело может дойти до попытки переворота. Со дня на день они могут попросить тебя начать шпионить за мной.

И Энекин решил рискнуть:

— Уже.

— Прости? — переспросил Палпатин. — Что уже?

— Уже попросили.

— Вот как... — удовлетворённо произнёс канцлер и во взгляде проявился некоторый блеск. — Когда ты всё понял?

— Когда? — пожал плечами Энекин, — Почти сразу как прошёл шок от Вашего указа, вводящего меня в состав Совета.

«По крайней мере, я понял, что между Советом и Палпатиным будет противостояние, и понял, какую малопривлекательную роль готовит мне та и другая сторона».

— И ты решил сыграть в свою игру? — словно читая его мысли, спросил канцлер, и Энекин вздрогнул.

Оба принялись размышлять. Канцлер с интересом разглядывал своего гостя, словно впервые увидел, и вдруг внезапно резко бросил:

— Мне тогда ещё более непонятен твой порыв — отправиться на помощь вуки.

Энекин вздохнул.

— Расчёт был на то, — объяснил он, — что после этого Вашего указа любое моё предложение Совет отклонил бы.

Палпатин улыбнулся. Не ожидал. Что ж, теперь можно и нормально поговорить.

— Таким образом, ты понял, что к чему, и решил выбрать меня?

— Да, канцлер.

— Значит, ты решил уйти из Ордена, — задумчиво прокомментировал Палпатин и заинтересовался. — А что сенатор Амидала, одобряет ли она твой выбор, или она не посвящена в твои планы?

— Она поддержит любой мой выбор, на какой стороне я не окажусь.

— Вот как?! Сегодня, определённо, удивительный день! — воскликнул Палпатин и добавил про себя: «Мой день!» — Лучший джедай, герой — уходит из Ордена, а молодой и перспективный сенатор, чрезвычайно популярный в своём секторе и иногда затмевающий среди некоторых коллег меня, уходит из политики. Я поражён.

«Мне всё более и более начинает нравиться ваш союз».

Энекин улыбнулся:

— Уверен, что все события были Вами обдуманы и просчитаны заранее.

— Не все. Кое-что я и впрямь планировал, но действительность поразительна, Энекин, она постоянно требует внесения тех или иных корректив. Вот как, например, с тобой. Я хотел надавить на тебя, показав, что знаю твою тайну, которую ты вынужден был скрывать от Ордена, и не учёл, что ты, во-первых, мало похож на обычного джедая, во-вторых, сразу всё осознал и не позволил манипулировать собой, ну и, в-третьих, задумал уйти из Ордена, сведя на нет все попытки шантажа. Так что мой план рухнул. Но результат получился почти тот же. Если не лучше. Умный и сильный союзник — взамен напичканного догмами запуганного джедая, которым можно только управлять, продумывая всё заранее за него, так как на самостоятельную деятельность он будет неспособен.

— Помнится, Вы мне говорили, что настоящий политик извлекает выгоду из всего, даже из собственных провалов и неудач.

— Да, говорил, но я бы не назвал день, когда ты сам решил присоединиться ко мне, моей неудачей или провалом.

— Вы более десяти лет были для меня наставником, учителем, близким человеком, разве мог бы я не поддержать Вас, предать?

Палпатин рассмеялся:

— Я вижу, мои уроки не прошли бесследно, ты хорошо всё усвоил. И хотя в твоих словах есть и доля правды, и мне они греют сердце, но разумом я понимаю, что помимо всего этого, ты выбрал так же и своё будущее, которого у тебя не было бы, останься ты у джедаев.

Оба собеседника внимательно посмотрели друг на друга, разговор обоим доставлял удовольствие.

— А ты не думал, мой мальчик, что я могу и проиграть, — теперь улыбка канцлера была невинна, как утреннее солнце. — Джедаи соперники опасные. Или, что, выиграв, я могу забыть своих соратников?

— Думал и думаю. Постоянно, — признался Энекин, восхищаясь этим человеком. — Но, как вы сами сказали, с джедаями мне оставаться — бесперспективно. Поэтому я решил рискнуть.

— Авантюризм в разумных пределах я приветствую. Без толики риска ничего и нигде не добьёшься. Но это должен быть хорошо просчитанный авантюризм, взвешенный.

— Что Вы собираетесь делать с Орденом? — после некоторой паузы спросил вдруг Энекин.

— Он и сам без меня всё сделал, — пожал плечами Палпатин. — Если Совет не решится на реорганизацию Ордена, то придётся его распустить.

— А что ожидает учеников и падаванов?

— Кажется, у тебя были идеи о необходимости создания школы пилотирования, — небрежно обронил канцлер.

— Как Вам удаётся, — вырвалось у Энекина, — раз за разом так точно угадывать мои мысли?

Канцлер улыбался.

— Ты не хочешь чего-нибудь выпить, мой мальчик? Всё-таки ещё утро, чего-нибудь тонизирующего?

— Я бы составил Вам компанию.

— Отлично, — Палпатин встал и подошёл к бару, плеснул что-то Энекину незнакомое в стаканы, — думаю, тебе это понравится, — он протянул ему напиток, сел. Скайуокер попробовал — вкус, действительно, был приятным. Внезапно ему вспомнилось, что он сегодня не завтракал и уж точно пропустил брифинг. Интересно, сколько времени он находится здесь, кажется, что всего несколько минут, но он понимал, что восприятие времени обманчиво, и вероятней всего уже близится полдень, значит, Палпатин пропустил утреннее заседание Сената, если оно, конечно, не было отменено.

— Да, — подтвердил канцлер, — я его отменил, — и пояснил, — траур по позавчерашним потерям.

— Канцлер, — решил спросить Энекин, — а война тоже спланирована Вами?

— А ты как считаешь?

— Я считаю, что она здорово ослабила Торговую Федерацию, влиянию которой нечего было противопоставить. Что война всё равно бы случилась, может, чуть позже, но более кровавая и Республика бы в ней вряд ли бы имела шансы на победу.

— И ты решил, на основании того, что управляемый конфликт лучше неуправляемого, будто я его контролирую?

— Я подумал, что единственный, кто бы мог пойти на такое, это Вы.

— Даже не знаю, как воспринимать твои слова. Как обвинение или, наоборот, комплимент?

— Я имею в виду, что иногда война, гражданская война, высвобождает ресурсы для нового развития, а то, что Республика была в параличе уже давно, известно всем.

Канцлер полуприкрыл глаза.

— Как бы ты закончил войну, если бы мог? Если бы ты контролировал обе стороны?

— Если бы я хотел, чтобы Республика получила преимущество, то я бы ликвидировал всех лидеров-сепаратистов, — не раздумывая, выпалил Энекин, — и поставил бы их преемникам определённые условия, которые им бы пришлось выполнить.

— Ультиматум под угрозой лишения жизни, а в качестве серьёзности наших намерений — устранение лидеров: Гунрая и прочих, — очень хорошо. Думаешь, сработало бы?

Энекин задумался, потом встал, принялся ходить по комнате и рассуждать:

— Дела Торговой Федерации настолько плохи, что они, как я полагаю, стремятся заключить с нами мир. Это стало понятно по их отчаянному десанту. Похитить Вас и не убить. Я вижу в этом попытку окончить войну на своих условиях.

— Ты забываешь, что если б не твоё высшее мастерство пилотажа, я бы разбился. И вообще, наверное, не стоит говорить о слабости противника только потому, что мы не понимаем его логику.

— Я думаю, что всё было чётко продумано, но только генерал Гривус не предполагал, что его флагман с таким заложником будет подвергнут обстрелу.

— Я тоже не предполагал, — признался канцлер.

— Следовательно, убрать Вас хотели как раз не сепаратисты, а джедаи.

— Интересный вывод, Энекин. Ты, действительно, думаешь, что джедаи хотели избавиться от меня? Что это не была их обычная непродуманность и рассогласованность?

— А Вы так не считаете? — дерзко спросил Энекин.

Палпатин сверкнул глазами.

— Совет явно заблуждается на счёт твоего мышления.

— Они видят только то, что хотят видеть.

Оба замолчали, прокручивая в памяти ещё раз события последних дней.

— В таком случае, если ты прав, если я прав, роспуском дело не ограничится, — нарушил тишину канцлер. — Энекин, не хочешь ли ты съездить в отпуск?

— В отпуск? — удивился Энекин и даже перестал ходить по кабинету.

— Ну да, по-моему, блестящая идея, — оживился Палпатин. — Съездишь на Набу, надоест — вернёшься. У тебя, верно, никогда не было ни отпуска, ни каникул.

— А Вы останетесь здесь? Наедине с враждебно настроенным Советом и десятитысячным Орденом? — скептически поинтересовался Энекин.

— Во-первых, ты меня явно недооцениваешь, я могу справиться один со всем вашим Советом. Во-вторых, твои десять тысяч джедаев явное преувеличение, может быть, если собрать их со всех уголков Галактики, и можно будет набрать столько, в столице же едва найдётся тысяча — полторы, а у меня здесь, между прочим, гвардия, армия и Сенат. А в-третьих, ты мне нужен больше не для разрушения, а для строительства нового государства. Нам предстоит много созидательной работы, Энекин, много преобразований. Целые годы кропотливого труда.

— Ничего этого не будет, если Вы проиграете, канцлер. Я останусь, хотя бы для того, чтобы защищать Вас.

Палпатин усмехнулся.

— Повторяю, что я сам смогу справиться с магистрами. Их не так уж и много в столице. Йода уехал. Думаю, еще кого-нибудь удастся откомандировать с Корусканта. Жаль, что Винду, скорее всего, останется. Но тем не менее.

— Каким образом Вы это сделаете? Добьётесь отъезда ещё одного магистра?

— О! — Палпатин мечтательно улыбался, — От моей приманки они не откажутся.

— Да? — с изрядной долей скепсиса.

— На твой взгляд, генерал Гривус недостаточно привлекателен для джедая или даже группы джедаев?

— А Вам известно его местонахождение? — недоверчиво.

Палпатин насмешливо смотрел на маячившего взад-впёред Энекина.

— Допустим, — наконец сказал тот, — минус один магистр. Остаётся ещё как минимум четыре. И тысяча простых джедаев.

— Я справлюсь.

— Это не под силу, даже Вам, — с расстановкой и чересчур неторопливо проговорил Энекин, — Лорд Сидиус.

Палпатин поднялся. Они молча стояли и смотрели друг на друга глаза в глаза.

— Это было всего лишь подтвердившееся предположение, — отвечая на немой вопрос, тихо произнёс Энекин.

— Я, кажется, начинаю понимать, почему джедаи боятся тебя.

— Вы же сами предложили откровенно поговорить.

— Ты догадывался, и всё равно решил встать на мою сторону?

— Мне нужно отточить свои способности. Нужен другой опыт, опыт ситхов. Я интуитивно могу пользоваться всей Силой, не только той её частью, которую не страшатся джедаи, но пока не всегда могу контролировать себя. Мне необходим наставник.

— И ты не боишься Тёмной Стороны? — издевательски спросил Палпатин.

— Это страхи джедаев, почему я должен разделять их опасения?

Теперь настала очередь ходить по комнате канцлеру.

— Признаюсь, — после довольно долгой паузы изрёк он, — я давно ждал этого момента. Терпеливо, год за годом, не торопя события. И вот, когда этот день настал — я в замешательстве.

Тем не менее, отметил Энекин, для потрясённого человека Палпатин выглядел очень довольным и энергичным.

«Это, действительно, мой день!» — думал канцлер и удовлетворённо поглядывал на Скайуокера, и — «Для траурного дня я слишком много улыбаюсь».

— Что ж, — решил Палпатин, — давай быстренько проведём твоё посвящение и, наконец-то, перейдём к обсуждению наших дальнейших действий.

— Простите, какое посвящение?

— Ну да, старую добрую традицию ситхов. Ты произнесёшь присягу, а я пожалую тебе титул.

— Титул?

— Моему преемнику положено звание, потом, разве не ты убил графа Дуку? Так что всё вполне заслужено.

— И что мне делать? — усмехнулся Энекин.

— Для начала, стать серьёзным.

— Это будет трудно, — Скайуокер явно развеселился.

В глазах старого ситха тоже прыгали насмешливые огоньки, но выражение лица было более чем строгим.

— Это не шутки, Энекин.

— Что-нибудь ещё?

— Преклони колено, — торжественно произнёс Палпатин.


Глава 4.
Попытка Оби-Вана


Падме читала черновой вариант петиции двух тысяч. С3ПО разносил гостям подогретый пунш, именуемый здесь, на Корусканте, хои. Палпатин таки обрёл небывалый процент поддержки, всего лишь две тысячи голосов против — капля в море, небольшая оппозиционная группа, не более. И что они этим пытаются добиться? Раскрыть свои истинные намерения? Самое удивительное, что среди подписей она не нашла ни Органу, ни Мотму, ни Иблиса.

— Ну и как Вам, сенатор Наберрие?

— И что вы пытаетесь этим добиться?

— Пытаемся показать ему, что Сенат не поддерживает его безоговорочно, что наши системы так или иначе будут держаться вместе, что, несмотря на небольшое число, с нами придётся считаться.

Ей внезапно вспомнились слова Энекина, что вскоре Сенат станет фикцией, милой традицией и не более.

— Не думаю, что прямой демонстрацией можно будет чего-нибудь достигнуть, — произнесла она, — но если Вы так настаиваете, я могу отнести эту бумагу Палпатину.

— Это небольшое отвлечение внимания канцлера от наших истинных планов, — пояснил Органа, словно прочитав её мысли.

«Вот как. Каковы же их истинные планы? Они ведут на самом деле более тонкую игру, как и предполагал Энекин».

— А что с джедаями? — спросила Мон, — Вы не выяснили ничего?

«Осторожно, Падме».

— Насколько я поняла настроение рыцаря Скайуокера, — очень спокойно произнесла она, — он поддерживает канцлера.

— А Кеноби? — быстро спросил Бейл.

— Рыцарь Кеноби скоро улетает, и некоторое время будет вне Корусканта и политических проблем.

— Следовательно, Совет на стороне канцлера? — всё еще не теряя надежды, попытался уточнить Органа.

— Не думаю, что рыцарям позволено иметь собственное мнение, — ответила Падме, внутренне усмехаясь, — отличное от мнения Совета.

— Итак, с джедаями нам не по пути, — с облегчением констатировала Мон.

— Полагаю, да. У них сейчас и без интриг полно проблем, — проговорил Иблис.

И пока они вносили изменения в текст петиции, Падме вспомнила сегодняшнюю утреннюю встречу с магистром Кеноби. Только отбыл челнок канцлера, и улеглась вызванная этим суматоха, как ей доложили о посетителе. Вообще-то, Оби-Ван заходил к ней только по очень важным делам. Удивлённая, что могло привести к ней джедая в столь ранний час и, испытывая облегчение, что он не застал Энекина, а также и Алую гвардию, Падме прошла в приёмную, где сконфуженный магистр обречёно стоял и смотрел в окно. Был он несколько взволнован и даже, как ей показалось, расстроен.

— Доброе утро, магистр Кеноби, я рада Вас видеть, — всё ещё недоумевая, произнесла она дежурную фразу. — Вы нечасто навещаете своих старых друзей.

Оби-Ван слегка поклонился и, всё ещё смущаясь, проговорил:

— Простите, сенатор Амидала, за столь ранний визит, я Вас, верно, разбудил.

Как же. Канцлер успел раньше.

— Мне нужно поговорить с Вами об Энекине.

— Об Энекине? — удивилась Падме. Неужели и он знает?

Откровенность Оби-Вану давалась трудно.

— Вчера после заседания Совета, — осторожно подбирая слова, попытался рассказать он, — мы не очень хорошо расстались. Мне показалось, что он собрался уйти из Ордена. Дело в том, что на него сейчас все давят, и он находится в тяжёлом положении.

— Почему Вы мне всё это говорите, Оби-Ван?

— Потому, что мы друзья, и потому, что он ради Вас сделает всё что угодно и даже больше.

Падме прошлась по комнате.

— Почему, в таком случае, мне нужно желать того, что будет ему во вред? — спросила она, — Если ему тяжело в Ордене, почему я должна уговаривать его остаться там?

— Потому, что он символ Ордена, его герой. Общественное мнение против нас, но его любят. Уйди он, и…

Падме стало жаль Оби-Вана. Как жаль всякого человека, который отдал чему-то всю свою жизнь и теперь всё потерял.

— Магистр Кеноби, может, Вы позавтракаете со мной? — мягко предложила она.

Оби-Ван слабо улыбнулся:

— Спасибо, Падме. Но мне нужно будет идти. Я просто очень беспокоюсь о нём. Мне кажется, что он в опасности и вот-вот сделает неверный шаг, сорвётся в пропасть и упадёт. И я ничем не смогу помочь ему, так как полагаю, что скоро буду находиться вне Корусканта.

«Как только станет известно местонахождение Гривуса», — добавил он про себя.

— Но как я Вам смогу помочь? — не понимала Падме.

— Думаю, не полюби Вас Энекин, он бы мог стать истинным джедаем, его бы давно выбрали в Совет, сделали магистром, у него ведь огромный потенциал, который вряд ли теперь будет реализован. Ваши отношения мешают ему.

— Вы хотите, что бы я свела на нет своё общение с ним? — уточнила Падме, всё ещё не веря, что верно разбирает смысл его слов.

Но Кеноби подтвердил:

— Вы меня правильно поняли, сенатор.

Падме закусила губу:

— Я не смогу Вам этого обещать, Оби-Ван. И ничего не сделаю ради этого.

Оби-Ван попытался протестовать:

— Как Вы не понимаете…

— Как не понимаете Вы! — неистово воскликнула Падме. — Я-то считала, джедаев высоконравственными, духовными существами, но вы вне морали, вы не считаетесь с общественными ценностями, для вас любовь, семья — набор слов, вы дроиды, бесчеловечные дроиды! Уходите, и не просите меня больше об этом. Энекину я не скажу о Вашей попытке спасти его.

— Вы несправедливы к нам, ко мне. Мы больше кого бы то ни было любим жизнь, уважаем все её проявления, относимся с почтением к общественным устоям. Я просто говорю, что давление вкупе с неустойчивым эмоциональным состоянием может окончиться для Энекина трагично. А я слишком люблю его. Он не раз спасал меня и я тоже должен...

Но разгневанная Падме его перебила:

— Вы говорите, что любите жизнь, но мне думается, что Вы боитесь её. Что есть Ваш покой, как не бегство от жизни? Вы говорите, что любите Энекина, а сами просите его жену, беременную, порвать с ним и перестать видеть его раз и навсегда!

Оби-Ван был ошарашен.

— Я не знал, Падме, — растерянно сказал он.

— Да? — остыла она. — Я думала, что Вы джедай и можете сориентироваться, прочесть мысли, ну… — она запнулась.

— Я думал о своём и, пожалуй, был невнимателен к Вам, простите меня, если б я знал, я бы не затеял весь этот разговор. Наверное, мне просто хотелось облегчить совесть.

— Оби-Ван, — Падме протянула ему руку, — Вы меня тоже извините за резкость. В последнее время я немного бываю взвинчена. Если Вы вправду любите Энекина, то Вы должны позволить ему самому выбирать, пускай ошибочно, своё будущее. А Орден, извините, но разве уход одного джедая так ли сильно может повлиять на дела Ордена и общественное мнение?

— Он Избранный, — невесело вымолвил Оби-Ван.

— А кто-нибудь у него поинтересовался, хочет ли он быть вашим Избранным? — спросила Падме. — Он живой человек, а вы, все вы, пытаетесь использовать его, — и отвернулась.

— Простите, Амидала, — Оби-Ван произнёс эти слова с сожалением, — Вы правы, так как Вы судите с точки зрения обычного человека, и я не виню Вас, Вам не понять нас, не разобрать наших убеждений.

Падме молчала, и Оби-Вану не оставалось ничего другого как уйти.

— Я надеюсь, мы останемся друзьями, — в дверях уже произнёс он.


Глава 5.
Выбор Совета


Тёмно-свинцовое небо Корусканта практически не пропускало лучей солнца, как будто сама планета объявила траур, затянув себя чёрными грозовыми облаками, хотя, конечно же, синоптики планировали дождь задолго до вчерашних пожарищ. Тусклый еле пробивающийся серый дневной свет разлился туманами на аэротрассах, выполз полутенью на все уровни, окутал дома, зажёг электричество и лазеры. Нырнув в полумглу улиц, два магистра вышли из зала, где только что закончился брифинг, посвящённый военным сводкам, посмотрели наверх, оценили погоду.


«Все мы сейчас находимся во мраке», — почему-то подумалось Оби-Вану.

«Успеть бы до дождя вернуться в Храм», — мелькнуло у Мейса Винду вполне обычное желание.

— Как только мы обнаружим Гривуса, — устало продолжил он прерванный разговор, — придётся кому-нибудь уехать с Корусканта, и я бы хотел, чтобы это были Вы, магистр Кеноби. Сейчас опасно распыляться, и поэтому мы можем позволить себе всего лишь отправить кого-нибудь одного. А Вам в прошлый раз почти повезло. И сейчас руки не будут связанны почётным заложником.

— Я предполагал, что Совет мне поручит генерала. Это наша главная цель… — начал отвечать Оби-Ван.

— Нет, магистр Кеноби, — перебил его Мейс Винду, — Гривус — это всего лишь навязанная канцлером второстепенная задача, которой мы вынуждены заниматься.

— Но разве не он командует армиями сепаратистов? Разве его устранение не приблизит окончание войны?

— Она уже практически закончена. Сепаратисты готовы к переговорам. Они продемонстрировали это нам достаточно ясно.

— Вы имеете в виду неудачную попытку похищения?

Мейс помолчал некоторое время, что-то взвешивая.

— Я бы всё отдал, — наконец сказал он, — для того, чтобы эта попытка оказалась удачной.

Оби-Ван был более чем удивлён.

— Простите?

Но Мейс Винду был спокоен.

— Нам придётся выступить против канцлера, Оби-Ван, — пояснил он.

— Выступить?

Начала накрапывать мелкая морось и, магистры плотнее завернулись в плащи, накинули капюшоны, невольно ускорив шаг.

— Долго ли канцлер будет терпеть антагонистичный Совет?

— Недолго, — согласился Кеноби.

— Он распустит Орден. И общественное мнение будет против нас.

— Он не посмеет. Джедаи веками поддерживали Республику.

Мейс замер, и Оби-Вану тоже пришлось остановиться.

— Да? — в голосе обычно холодного Мейса проявилась желчь, — Хотел бы я быть так уверен. Что же ему может помешать?

Оби-Ван промолчал.

Они веками служили людям. Наделённые особыми способностями, они считали своим высшим долгом поддерживать справедливость в Галактике. Самоотверженно, не заботясь о себе, стоять на страже мира, защищать, воевать и гибнуть за жизнь и благополучие других. Оставаться в тени и не искать славы. Отрекаясь от себя, пытаясь помогать, тысячу лет они поддерживали Республику, подчиняясь Сенату, и вот теперь стали не нужны.

Небо прорезала вспышка молнии, и спустя несколько мгновений раздался глухой раскат грома.

— Нельзя затягивать с бездействием. Только решительные шаги могут нас спасти... — Мейс махнул рукой, — Возможно, мы уже опоздали.

Ударили тяжёлые капли об землю. Ещё. Интенсивней.

— Магистр Йода тоже считает, что нам нужно сместить Палпатина? — слабо спросил Оби-Ван.

Начался самый настоящий ливень, очищающий город от пыли. Заработали водосборники, с шумом поглощая текущие по мостовым ручьи.

— Магистр Йода, — ответил Винду, снимая бесполезный и промокший насквозь капюшон и подставляя лицо падающей с небес воде, — пока предлагает не идти на открытое противостояние, даже если Орден закроют. Но он в меньшинстве.

«В меньшинстве? Но подобного обсуждения не было ни на одном заседании Совета».

— Открытая конфронтация развяжет руки канцлеру. Он тогда сможет объявить нас изменниками, и мы окажемся вне закона, — резонно заметил Оби-Ван.

— Мы не знаем, что может быть хуже, — медленно проговорил Винду. — Отчасти мы сами виноваты, что довели всё до такого состояния, когда любой наш выбор обречён.

На его лице промелькнуло облачко тени.

— В приоритетных задачах я вижу уничтожение ситха, — продолжил он, — по-видимому, контролирующего руководителя Сената, а далее подчинение Палпатина воле Совета и выборы нового канцлера. Либо даже арест канцлера.

Небо, пронизанное молниями, гром, дождь, и никого на улице. Только они, не замечающие разбушевавшейся стихии, показывающей, что, несмотря на все свои технические достижения, слаб человек перед слепой яростью природы, даже если она вызвана им же.

— Вы считаете, что ситх находится в окружении Палпатина? — беспокойно проговорил Оби-Ван. — Но тогда Энекину угрожает...

— Скайуокер сам сможет о себе позаботиться, — сухо перебил его Винду, — к тому же, насколько мне известно, в этом-то и состоит его предназначение: сразиться и сокрушить повелителя ситхов. Разве не так, магистр Кеноби? Разве Вы по-другому трактуете пророчество?

«Вы используете его», — вспомнилось Оби-Вану, и он излишне горячо произнёс:

— Как мы дошли до такого? Ведь Вы спокойно стоите и рассуждаете о захвате власти. Ведь мы понимаем, должны понимать, что арестом канцлера ничего не добиться, — все суды в руках Палпатина, к тому же он легитимно получил свои полномочия, что он весьма и весьма популярен. Нам придётся взять под контроль Сенат. Это же попытка захвата власти, именно то, в чём мы обвиняем канцлера! Наши методы чрезвычайно напоминают мне методы противника. Тьма окутывает нас, магистр Винду.

— Я прекрасно всё это знаю.

— И, тем не менее, пытаетесь идти дальше?

— Да, мы рискуем, но это единственный наш шанс спасти Орден и не сидеть, сложа руки, наблюдая, как канцлер идёт к безграничной власти. Остался Ваш голос, магистр Кеноби, Совет решил действовать, за исключением воздержавшегося магистра Йоды.


Глава 6.
Последнее заседание Совета Ордена джедаев Старой Республики



Совет на Гривуса купился. Энекин сидел в кресле и развлекался тем, что представлял себе, как изменилось бы выражение лица магистра Мейса Винду, узнай он, кто перед ним находится. И что бы стал делать растерянный магистр Кеноби, затей они с Винду потасовку на мечах прямо в зале заседаний.

На этот раз Совет дискутировал, пытаясь выяснить, как могла разведка канцлера обойти их, да и, вообще, старался разобраться, кому сейчас подчиняются войска. И так как ситуация с полномочиями Ордена была давно запутана и неясна, конца спорам не предвиделось. Чувствовалось, что члены Совета расстроены. Видимо, они пока никак не могли привыкнуть к тому факту, что канцлер являлся главнокомандующим. Слушая прения уже больше часа, Энекин подумал, что с Орденом можно вообще ничего не делать, он сам, если подождать, развалится при таком-то руководстве.

Было понятно заранее, что за генералом отправят Оби-Вана Кеноби. И Скайуокер был даже рад этому. Против Гривуса у того было больше шансов выстоять, чем против него. Да и к тому же, он сам с Оби-Ваном не хотел бы встречаться. Одно дело столкнуться лицом к лицу с Винду или другим магистром, и совсем иное дело — с другом, возможно, уже бывшим другом, с которым он плечом к плечу сражался, прорубаясь сквозь все препятствия, выбираясь, казалось бы, из безвыходных ситуаций, отчаянно защищаясь, и только благодаря взаимовыручке каждый раз оставаясь живым.

Он взглянул на Оби-Вана.

«Прощай, старый друг. Вот наши дороги и расходятся. Я долго жил среди вас и мне не нравится, что вы все ожидаете исполнения пророчества и надеетесь на меня, а я не могу открыто хлопнуть дверью. Вы все. А больше всех надеешься ты».

Он вспомнил, как нелегко ему приходилось являться пресловутой надеждой Ордена. Чужой для всех, что бы он ни делал, его поступки всегда тщательно разбирались, он всегда был под усиленным вниманием не только персонального учителя, но и самого Совета, сам как личность ни у кого никакого интереса не вызывая, только как возможный Избранный. Никто не щадил его деликатностью, не считался с его чувствами и желаниями, страхами и сомнениями, всё это было объявлено вне права на существование. Никогда, ни на одну секунду у него не возникало иллюзии сопричастности, единения. Он всегда был посторонним, отдалённым от других. Было время, когда он пытался сблизиться, измениться, но перестроиться так и не смог, оставаясь внутренне далеким Ордену. С Оби-Ваном, единственным более- менее близким, его связывала только тёплая забота друг о друге, появившаяся после многочисленных миссий, совместного преодоления каждый раз возрастающих опасностей.

«Неужели, если Совет отдаст ему приказ, он, не дрогнув, убьёт меня? Видимо, да. А сам я, разве не поступлю так же, если старый друг встанет у меня на пути?»

Пожалуй, ещё более инородным он был для Совета, органически не принимая их истин, бесконечных обсуждений, от которых он больше, чем кто бы то ни было, устал. Как и от нынешнего. Может, стоит вмешаться в дискуссию, чтобы поспособствовать завершению как всегда бесконечного заседания?

— Предлагаю перейти к планированию операции, — быстро и чётко сказал он, — Канцлер считает, что всё должен возглавить я.

Магистры удивлённо повернулись к нему.

— Это решит Совет, а не канцлер, — парировал предложение зарвавшегося рыцаря Мейс Винду.

— Опасен Гривус, — издалека провещал голографический Йода, — Джедай там нужен более опытный.

— Считаю, что магистр Кеноби справится, — отрезал Мейс Винду и внимательно посмотрел на Скайуокера.

— В прошлый раз ему не очень-то повезло, — спокойно ответил Энекин.

Это была правда.

— Энекин, — вмешался Оби-Ван, — я чувствую его, понимаю. Знаю, как он убегает, я справлюсь. На этот раз он не уйдёт.


— У меня дурное предчувствие, учитель, — провожая Кеноби, начал с главного Энекин, — прошу Вас, будьте начеку и оглядывайтесь.

Оби-Ван улыбнулся.

— Прости, Энекин, но то же самое я собирался сказать тебе.

— Что мне может угрожать? — пожал плечами Энекин, — Я же остаюсь здесь, а Вы летите в тыл неприятеля. Впервые и один. И я уже не смогу прийти к вам на помощь, случись что.

— Всё будет в порядке. У меня с собой лучшие батальоны клонов, и потом, я уже справлялся с миссиями и без тебя.

Брови Энекина взметнулись вверх.

— Вы имеете в виду Геонозис?

Оби-Ван рассмеялся, почувствовав, что его отпустило, словно в нём что-то оттаяло после того неприятного разговора с магистром Винду. Перед ним был тот самый трудный Энекин, который никогда не упускал возможности поставить своего учителя на место.

— А я уже и забыл, что ты никогда не дашь мне замечтаться и немножко переоценить свои способности, — беспечно произнёс Оби-Ван, но Энекин посерьёзнел.

— Вы меня не так поняли.

— Я просто пытался тебя немного развеселить. Слишком ты мрачный в последнее время. Я буду помнить твое предостережение, и я вернусь, обещаю.

— Да пребудет с Вами Сила, учитель, — вдруг вырвалось у Энекина.

— Да пребудет Сила с тобой, Энекин, — Оби-Ван ступил на трап корабля и вдруг, обернувшись, крикнул: — Берегись Палпатина!

Энекин рассеяно смотрел на взмывающий ввысь корабль. Эмоции пошли вразнос.

Он понял, что безнадёжно устал.


Глава 7.
Без названия*



Полутёмный кабинет канцлера встретил Энекина прохладой. Красная обивка стен придавала сил, наполняла энергией, снимала усталость. Ему здесь было неожиданно уютно, несмотря на рабочую обстановку и простоту. Эргономичный дизайн, никакой роскоши, ничего лишнего: панель информации, голографические аппараты связи, пара кресел, стол. Огромное транспарастиловое окно, лишённое штор и жалюзи, наводило на мысль, что канцлер любил солнце. Впрочем, так как последнее могло заглядывать сюда только по утрам, ему, видимо, больше всего нравились рассветы.

— Очень некстати твоё товарищеское отношение к бывшему учителю, — решил предостеречь его Палпатин, после того, как они обсудили намеченный им план действий, — это ошибка, Энекин, а нам нельзя их допускать.

— Вы просто хотите отомстить за ученика, а я — спасти друга, — спокойно отозвался тот.

— Рискуя спасти врага?

Молчание в ответ как согласие.

— Друга ли? — продолжил канцлер, — Думаешь, у Оби-Вана не поднимется рука на не оправдавшего ожидания ученика, только потому, что тот считает его другом?

— Бывшего друга, — неохотно поправился Энекин и произнёс, — я бы оставил его жизнь на волю случая.

— Я ничего не привык оставлять на волю случая, — холодно отозвался Палпатин, — Это свойственно джедаям: смирение, готовность подчиняться обстоятельствам, собственному предназначению, Великой Силе, как не называй, всё одно.

— Вы не верите в предопределение? — поднял голову Энекин.

— Разумеется, нет. Но это ни в коей мере не означает, что я бы стал игнорировать предвидения и прорицания. Нет, я бы внимательно их изучил и попытался бы что-нибудь противопоставить.

И Энекин заинтересовался:

— А как вы относитесь к пророчеству джедаев об Избранном?

Палпатин пожал плечами и усмехнулся:

— Я не боюсь старых пророчеств, особенно джедайских. Мы, ситхи, не верим в неотвратимость предсказания, не пасуем перед неизбежным, а идём против судьбы, меняем будущее, не без мобилизации всех своих способностей: силы, воли, ума. Мы пробиваемся сквозь всё, что джедаи называют велениями Силы, и подчиняем её себе.

— Я тоже однажды попытался изменить будущее, — внимательно выслушав, признался Энекин, — но слишком поздно решился последовать воле чувств, опоздал и мне не хватило сил, — у него перехватило горло и на секунду он запнулся, но внезапно снова заговорил, сначала сумбурно, потом более последовательно, пытаясь рассказать то, что так долго старался забыть, не доверяя никому. Слова как будто сами вырывались изнутри, неискажённые моралью и чувством вины, безразличные к порицанию или наоборот похвале. Впервые он ощутил, что его не принимают за кого-то другого и не обманываются на его счёт. И понимают. Так ему ещё никто не внимал. Палпатин слушал молча, отрешённо, не подбадривая и не поддакивая, не задавая вопросов, ничего не уточняя, сосредоточено, глубоко впитывая фразы, как никогда ранее не слушал.

Энекин рассказал о снах, мучивших его два года назад, о том, как он не выдержал, не спрашивая никого и нарушая все мыслимые и немыслимые приказы, отправился спасать, менять свои страшные предсказания. Рассказал об отчаянии, возникшем, когда он осознал, что если бы он не подавлял себя, если поддался бы сразу импульсу, то успел, не опоздал, и ему бы хватило сил. Рассказал о неконтролируемом гневе. О боли. О собственном бессилии.

— И я поклялся сам себе, — потрескавшимися губами, севшим голосом закончил Энекин, — что однажды стану самым сильным.

И хотя Палпатин все ещё безмолвствовал, у Энекина появилось ощущение легкости, полёта, точно всё, что мучило его, ушло, освободило. Довольно долго они сидели, словно вслушиваясь в отзвучавшие слова, внимая многозвучью тишины, всем оттенкам отбушевавших эмоций.

— У тебя есть потенциал для достижения этой цели, — наконец проговорил канцлер. — Воспитатели Ордена, — это было сказано не без презрения, — хорошо потрудились, калеча твой дар, индивидуальность. Борьба с собственной природой, страх, что откроется твое отличие от всех, ещё больший страх перед своей совестью, куда привились некоторые моральные ценности Ордена, отрицание себя — вот что раздробило твою личность, что тебя жгло изнутри, мучило. В результате состояния аффекта — неконтролируемый гнев. Затем раскаяние и внутренняя неудовлетворённость, — и далее снова пошли мягкие интонации. — Но ничего, ты снова обретаешь цельность, самого себя. Считай, что ты долго болел и уже выздоравливаешь. И ты научишься сознательно контролировать Силу гнева, Силу эмоций, вообще, саму Силу.

И Энекин поверил ему. Как никому давно не верил.


* — название главы мы, к сожалению, не расшифровали


Глава 9.
Прелюдия



Канцлер давал аудиенцию делегации от оппозиции двух тысяч, в лице нескольких сенаторов, включая Падме Амидалу Наберрие. Сидя в своём кресле, он изучал петицию и одновременно слушал гостей, рассуждающих о переходе к последней стадии войны и призывающих прийти к мирному соглашению посредством дипломатии.

— Мы продемонстрировали свою военную мощь, нанеся удар в сердце сепаратистов, устранив графа Дуку. Судя по данным нашей разведки, Федерация находится на грани разорения, поэтому мы считаем, что сейчас самое время через посредников потребовать от них безоговорочной капитуляции, — говорила Амидала.

— В своей прошлой речи перед Сенатом Вы указали нам нового врага — генерала Гривуса, — поддержал её Фанг Зар, сенатор с Серн-прим. — Можем ли мы надеяться, что после его уничтожения Вы пойдёте на мирные переговоры?

«Его волнуют лишь полномочия Сената, которые я должен буду в мирное время вернуть. Очень уж не нравится назначение губернаторов».

— Я бы хотел завершить войну, — ответил им канцлер, — но смерть Гривуса мало что нам даст.

— Временная растерянность мятежников, неизбежная после его гибели, предоставит дополнительное преимущество, — возразил Зар, — почему бы нам этим самым преимуществом не воспользоваться?

Палпатин вздохнул.

— Всё дело в том, что мы расходимся с Вами в оценках значения генерала для Сепаратистов, — спокойно произнёс канцлер, — тем не менее, мой аппарат работает над возможным мирным соглашением на наших, — он выделил это слово, — условиях.

Сенаторы некоторое время переваривали его слова.

— Это чрезвычайно похоже на ультиматум, — недовольно буркнул Зар. — А если им не понравятся эти самые наши условия, то мы всё так же будем продолжать войну?

Канцлер развёл руки.

— Боюсь, что да.

— Почему Вы перестали ключевые моменты обсуждать с Сенатом? Как и это мирное соглашение?

— Потому, что в военное время «ключевые моменты» хороши своей внезапностью и, насколько я понимаю, для этого мне и были даны необходимые полномочия.

— Как мы можем быть уверены, — сузив глаза, спросил Зар, — что Ваши помощники не внесут таких условий, которые будут невыполнимы?

Палпатин оторвался от петиции и принялся внимательно смотреть на сенатора, пока последний не отвёл глаза.

— Вам выгодно военное положение, — тихо пробормотал Зар, и после его слов в кабинете повисло молчание. Сенаторы Ние Алавар и Мале-Ади, до этого не принимавшие участие в разговоре, сейчас боялись даже лишний раз вздохнуть.

— Вы только что обвинили меня, — наконец ледяным тоном вымолвил Палпатин, — в сознательном затягивании войны. Что ж, сенаторы, Ваша точка зрения мне ясна.

И снова воцарилась неприятная пауза.

— Будет ли иметь значение наша петиция? — решила спросить Амидала, больше для разрядки обстановки.

— О да! — пообещал канцлер.

— То есть, Вы примете её к сведению? — уточнил Зар.

— Приму, — усмехнулся Палпатин, поднимаясь с кресла, показывая, что аудиенция окончена, но Зар хотел что-то ещё сказать и не успел. В кабинет стремительно вошёл Скайуокер.

— Простите меня, — взглянув на выражение лица Энекина, произнес канцлер, и сенаторам ничего не оставалась другого, как уйти, гадая, что ж могло случить сверхважного на этот раз.

— Благодарю за избавление меня от этой делегации весьма оригинальным способом, — через пару мгновений, когда комиссия удалилась окончательно, язвительно проговорил канцлер, — И всё-таки в следующий раз предварительно...

— Гривус уничтожен. Джедаи… — он продолжить не успел, так как канцлер уже включил одно из устройств, и они увидели голографического Мейса Винду.

— Канцлер, — обычно хладнокровный магистр был несколько возбуждён. — Мы только что одержали ещё одну победу. Конец войны настал: Гривус — уничтожен!

«Это прошло по всем новостным лентам, канцлер, они выбросили информацию, а только потом связались с Вами!» — мысленно пояснил Энекин.

«Значит, — отозвался Палпатин, — они решили действовать».

— Мы собираем заседания Совета Ордена, — продолжал Мейс Винду, — и нам бы очень хотелось видеть на нём Вас, канцлер. Накопились вопросы, требующие непосредственно, — Винду сделал ударение на этом слове, — Вашего участия.

Энекин быстро взглянул на канцлера. Это же явная ловушка. Но канцлер уже отвечал.

— Думаю, мне удастся освободиться в районе восьми — девяти, — сказал канцлер, и сердце у Энекина было упало, но Палпатин продолжил: — Буду рад видеть уважаемых магистров у себя в девять вечера.

Ни один мускул на лице магистра Винду не вздрогнул.

— Отлично, мы будем в девять, — спокойно произнёс он и отключил связь.

Энекин и Палпатин переглянулись.

— Вот и пришло время, — изрёк канцлер.

Дальше


  Карта сайта | Медиа  Статьи | Арт | Фикшен | Ссылки | Клуб | Форум | Наши миры

DeadMorozz © was here ™