<<  Возвращение


Мастер Бэйн ака Танака


Глава 5.

Между мирами нет разницы. И то, что было в вашем мире, продолжается во всех мирах.

Анакин надкусил губу, смеясь над этой мыслью.

Водоворот.

Он вертел его все три дня.


Джасин долго не мог заснуть в первую ночь. Возможно, этим всё и объяснялось. Он впервые попал в ситуацию, когда медитация-слияние со всем миром не просто не помогала. Он изначально счёл её ненужной. Он. Тот, который всегда гордился свей способностью быстро и легко погружаться в Великую Силу. Да, естественно, увлекаться нельзя, и приписывать себе способности Великой Силы нельзя, и гордиться нельзя, но он и не гордился!.. Он чувствовал гармонию и пульс мира. Получал ощущение величия мира и собственного места в мире.

Ну и на кой, простите за выражение, ему теперь всё это? На кой, когда оказалось, что дело заключено совсем не в младшем восприимчивом братике, а в чём-то гораздо более мощном, уродливом и практичном?

…-Джасин, да, я расстроен из-за Анакина, но дело уже не в этом! Это уже не наше семейное дело!

-Я не понимаю.

И дяде пришлось сказать. Про новые тенденции нового правительства по отношению к Академии. Джедаям.

Если Анакин начнёт делать что-то неправильное, опасность ему грозит прежде всего со стороны государства. И нам вместе с ним. Опасные, неконтролируемые действия только подтверждают…

Интересно, подумал Джасин отстранённо, вот уже десять минут вертя в руках какую-то безделушку, что это там и кому это там подтверждает? И вообще. Какое право имеет эта кучка продажных политиканов вмешиваться в дело, в котором они, опять-таки извините за выражение, ни фига не понимают?

Он раздражённо поставил фигурку на место. Про продажных политиканов он так и сказал дяде. Люк только криво улыбнулся и пожал плечами.

-Про Борска все и всё знают, - ответил он. – Но, понимаешь ли, в политике ценятся немного иные качества, нежели честь, добродетель и желание помочь людям.

-Они хотят подчинить Академию себе, - наступал Джасин, - чтобы она не оказалась слишком сильной, чтобы влиять на чистоту политики. Как это делалось при Старой Республике?

И тут дядя взорвался.

-Да какая чистота политики, Джасин? В Старой Республике была такая грызня, такое болото…

-Только с приходом Палпатина.

-Кто тебе сказал эту глупость?

-Мама.

-О боги, - Люк сел в кресло. – Она серьёзно считает, что вас всех надо кормить сказками о реальном положении дел?

-И тётя Зима.

Люк взглянул на него и усмехнулся.

-Тётя Зима – фанатичка, - сказал он неожиданно спокойно. – Все выжившие альдераанцы в некотором смысле травмированные люди. И их главный психологический сдвиг – Империя. Они делают её в своём сознании похожей на камеру пыток. А Республику – на сияющий Храм. А на самом деле, - он передёрнул плечами, - политика – всегда политика. Где угодно. Грязи везде хватало.

Он взглянул на Джасина.

-Ты вырос, племянник, - сказал он ему. – И знаешь… Я на примере твоего брата понял, насколько же я просмотрел то, как вы все перестали быть детьми. А ты сейчас из вас троих по психологическому возрасту самый старший. Я думаю, нам обоим не помешает, если я поговорю с тобой откровенно.

Поговорили.

Джасин был не прочь, что его признали взрослым. Его взбесило то, что раньше его наполовину кормили сказками. И ради чего?

Он не осуждал свою мать или тётю. Отца, Чубакку – да кого угодно из них. Они всего лишь обычные существа со своими представлениями о мире. Но неужели ему было настолько отказано в мозгах, чтобы они сочли необходимым сделать за него – все выводы? Глупо-то как. Глупо… до сих пор рассказывать ему сказки. И считать ребёнком.

Ну, и что из того, что она промолчала, что там себе задумал Борск? Ему будет легче от того, что она сохранила его счастливое детское неведение, которое ему не нужно, ещё на полгода? Ему было бы легче, если бы он оказался через эти полгода, неподготовленный, перед фактом того, что их всех пересчитали и упаковали?

Точь-в-точь, как это самое правительство, подумал он хмуро. Неужели мать не видит? Те из политических соображений выгоды и безопасности, мать вроде бы из лучших побуждений, а делают одно: решают за других. Вот как будто сам дядя Люк, кто-либо из джедаев или он, Джасин, не могут оценить степени опасности поступков всё тех же Кипа и Куэллера. Как будто он, Джасин, не понимает, что его брату может угрожать серьёзная беда, если он поддастся своим низшим инстинктам. Это – их собственное дело. Дело Ордена. Академии. Джедаев. Контролировать их, потому что они, видите ли, не могут контролировать себя…

Дело одарённых касается только самих одарённых, сформулировал Джасин. Остановить по-хорошему наших зарвавшихся собратьев можем только мы. Опасность, незначительнейшие изменения не характера – ауры, которая может привести к глобальным последствиям – мы вообще можем почувствовать тогда, когда вы и лапой ухо не почешете в уверенности того, что всё в порядке. Только мы можем наших собратьев излечить. А вы…

Правительство лезет не в своё дело и даже, наверно, понимает, что лезет не в своё дело. Но своя шкура дороже.

В общем, мама, конечно же, права. Надо что-то делать. Только она очень самоуверенна, если считает, что ей удастся что-то сделать в одиночку. Постоянное и непрерывное спасение галактики в течение долгой жизни наложили на неё отпечаток. Она совершенно не умеет работать в команде.

Джасин остановился и оценил свои мысли. Они его не испугали. Дело было достаточно серьёзно, чтобы через каждые три слова вставлять глупые слова о любви. Тем более что он даже не знал, к кому из тех, кто его воспитывал, он больше привязан. Нянек было много. Мать – одна из них. И самая нерадивая.

Он жалел её – да. И был к ней привязан. Примерно так же, как и к отцу. Просто как ребёнок к родителям. Но сейчас он рассуждал не о семье – и был не ребёнок. Он был форсьюзером в государстве, которое намеревалось засунуть их всех в одно большое и тёмное место. Тоже – семья…

А ему пятнадцать лет и он совершенно не разбирается в обстановке и мире.

Обессиленный от этих мыслей, он, наконец, заснул.


Пустота. Первое, что встретило его там. Пустота. Дурная бесконечность. Шебуршение обрывков мыслей. И вдруг – шёпот тысяч голосов…

Всю рациональность его отбросило и смяло. Он сжался и закрыл глаза.

-Джасин…

-Уйди, - сказал Джасин. Сказал твёрдо и непреклонно. Кто бы ни обращался к нему в этом гиблом месте, слушать его он не желал.

-Джасин, ты должен…

-Я никому ничего не должен.

-Ты должен нам помочь. Послушай.

-И не собираюсь.

-То, что тебя так напугало…

Тогда он открыл глаза и нерасчленяемым для самого себя коктейлем чувств посмотрел на говорящего. Кажется, одной из составляющих коктейля была глубокая неприязнь. Которую он пока не называл – но чувствовал.

-То, что ты слышишь, - сказал незнакомый человек, зависший в пустоте перед ним, - это те, кто был убит. Уничтожен. Не в бою. Истреблён в один день, и внезапно. Ты должен нам помочь.

-Я должен вывести мертвецов обратно в жизнь? – с неожиданной для самого себя иронией поинтересовался у человека Джасин. – Извините, мне кажется, я для этого несколько слабоват. Обратитесь лет через сто, тогда, возможно…

-Не ёрничай.

-А кто вы такой, что считаете себя вправе мне делать замечания?

Он чувствовал, что призрак теряется и тает. Джасину того и было нужно – он просто не хотел его слушать, хотел выбраться из этого грёбаного сна и заснуть нормально – по новой.

-Этого не получится.

-Чего? – спросил Джасин, почти не удивившись ответу на свои мысли.

-Ты не сможешь спокойно спать, пока…

-Шантаж? – прищурился Джасин.

Человек покачал головой.

-Ты думаешь, это я создал такое возмущение в Силе? Я всего лишь шифровальщик, переводчик. Тебя могли бы долго мучить сны и дурные предчувствия, а ты бы так и не понял, откуда они и почему. Сны не прекратятся, пока…

-Давайте я угадаю, - сказал Джасин. – Вас при жизни, уважаемый, звали Бен Кеноби?

-Да, - спокойно ответил человек, взглянув на Джасина. – Когда-то меня звали так.

-Ну, тогда я с вами говорить не буду, - заявил тому он.

-Это почему же?

-Вы были учителем моего деда и проглядели то, как тот ушёл к ситхам. Я не буду слушать человека, который не видит дальше своего носа.

-Ты прям, - человек усмехнулся. – Это хорошо. Но почему ты считаешь, что я вечно останусь тем, двадцати-тридцати летним? Людям свойственно меняться. Взрослеть. Учиться на своих ошибках. Оттачивать себе зрение. Да, я проглядел Анакина. Но в конечном счёте я исправил свою ошибку. Я нашёл средство для того, чтобы он очистил сам себя. Его сына. Я допустил, чтобы в его душу проникло зло. Я же нашёл средство, чтобы его им вырвало. Я вернул его.

-Поздравляю, - ответил Джасин. – Все счастливы. Только что стряслось такого теперь, что вы хотите помощи от меня?

-Император, - сказал Бен. – Ситх. Его неразвоплощённая злоба. Он воздействует на твоего брата. Он хочет вернуться. Посредством возвращения Вейдера…

-Стоп, - сказал Джасин. – Минуточку. Вейдер умер. Моего деда им вырвало.

-Зло никогда не растворяется до конца, - горько усмехнулся Бен. – Сущность дел Дарта Вейдера всё равно существует. Сгусток жестокости и злобы. Его можно вернуть. Вложить в тело, генетически принадлежащее деду…

-В Анакина?

-Быть может, и в него, - загадочно усмехнулся Бен.

-В общем, так, - сказал Джасин. – Или вы начинаете говорить конкретными фразами и выдавать конкретную информацию – или можете выметаться обратно в мир Великой Силы. О сущности зла я с вами побеседую в другой раз.

Призрак посмотрел на него. Вздохнул.

-Эх, Джасин. Твой юношеский максимализм может тебе очень помочь, но может и завести тебя в такие дебри… Ты хочешь конкретной информации? А если я её не знаю? Думаешь, из мира великой Силы так легко определить то, что творится в мире живых? Я вижу то, что происходит по нашу сторону. Сущность императора обретает силу. Она концентрирует рядом с собой ту сущность. Что создал Вейдер за время своего существования. Он хочет продвинуть эту сущность в ваш мир. Возможно, в тело твоего брата. Разве ты не знаешь – он уже пытался вселить в его тело – свой дух. Но теперь считает, что вейдеровская душа, пожалуй, будет более уместна. А потом Вейдер перетащит к вам своего любимого учителя…

Есть и другой вариант. Кажется, император позаботился о том. Чтобы оставить генетический материал Вейдера. И тогда надо всего лишь вырастить клона. Механическую игрушку для приёма сущности, которую тот хочет продвинуть в ваш мир. Вернётся не твой дед – Вейдер. А с ним – император. А мостик между мирами – твой брат.

Джасин обдумал слова призрака.

-Вы никогда не пытались писать готические романы? – осведомился он в итоге.

-А нам в мире великой Силы таким же неправдоподобием кажется здоровое твёрдое тело, ложка, вилка, еда, дома, телевидение и политика. Ты привык жить по рациональным законам своего мира? Что ж. Живи. Жаль, что дядя не смог понять и объяснить тебе, что основное наше предназначение всегда было – не служить политикам. Не улаживать конфликты. Не медитировать и совершенствовать себя. Мы сдерживаем хаос. Джедаи – дозорные на рубеже миров. За тысячи лет существования Ордена нам никто не сказал спасибо. Государство использовало нас в войнах, не понимая, что для нас всегда была только одна война. Мы – те, кто видит. Единственные зрячие в вашем мире. И мир продолжает жить, насмешливый, прагматичный – безопасный – потому что в нём есть мы. Те, кто видит. Никто и никогда не поверит, что в мир может придти разрушение и зло. Что это зло сможет перевоссоздать мир по своим собственным, уродливым законам. Что такое могла произойти не однажды и не однажды происходило. Что мы воевали с ситхами и улаживали конфликты – не ради того, чтобы тому или иному правительству жилось безопасно. Ради мира. Я имею в виду, то, что существует. Для этого мы говорили с правительством на их языке. Мы поясняли им опасность ситхов как захватчиков власти или террористов. Но дело совсем не в этом. Мы охраняли мир. Мир и порядок, - он вымученно усмехнулся. – Приподними обыденный покров мира – увидишь такое… Впрочем, зачем тебе это…

-Слишком много слов, - сказал Джасин. – Всё-таки – слишком много.

Но он уже слушал.


А за стеной, в соседней комнате к этому бредовому сну прислушивался Анакин. К эмоции. К непередаваемо гнусной какой-то воронке…

-Отсюда надо сваливать, - сказал он сам себе. – Или я свихнусь.

И залез под одеяло.


Господин Борск на утро второго дня созвал свой собственный маленький Совет. И начал его весьма живо и нетрадиционно.

-Я позвал вас сюда для того, - иронически сказал Борск Фейлиа, - чтобы сказать, какие же вы все идиоты.

Обвёл глазами ударенный конклав.

-Нравится вступление? Не очень? А что вы, мои дорогие, в сущности, делаете в порученных вам областях? Начинаете именно с такого вступления, между прочим. Ваша тактика пропаганды, рассчитанная на умственно отсталых жителей этой галактики, как-то очень ненавязчиво оскорбляет тех, у кого с мозгами всё в порядке.

Он снова оглядел подведомственный ему коллектив и раздражённо фыркнул.

-Господа журналисты, пиарщики и рекламщики, - сказал он вкрадчиво. – Мне с вашей поддержкой врагов не надо. И Республика вполне сможет прожить без внезапного усиления Имперского Остатка. Вы сойдёте за него. Точней, его полностью замените. Я читал и слушал ваши воззвания и речи. Мне в них нравится несколько пунктов. Например, весьма уместное упоминание, что мы всё ещё спасаем мир от старого наследия Палпатина. Великая честь и хвала императору. О нём будут говорить ещё сто лет спустя. Старик постарался – и масштабы мы его признаём. Только давайте делать это не прилюдно. И ещё, - он поморщился. – Не надо концентрироваться на том времени вообще. Потому что любой умный человек, вспомнив, кое-что сопоставит. Например, способ прихода к власти. Воспоминания о том, каким образом можно ещё и ещё раз использовать демократию, нам не к чему.

И второе ещё. Джедаи. Если кто-то из вас заикнётся об их опасности и контроле, я обойдусь без форс-гриппа. Напротив. Мы всячески должны петь им хвалы и дифирамбы. Мы должны подчёркивать их заслуги на судьбе у Республики. Мы должны вытаскивать доблестное прошлое старого Ордена. Его трагическую гибель. И то, как это будет прекрасно – восстановить то, что было уничтожено старым режимом. Никакой опасности. Полное доверие. Вы поняли?

-О да, господин демократический президент, - ехидно ответил один из его конклава.

-Вот именно, - издевательски ответил ботан. – Как же я могу быть недемократическим. Ладно. Заседание по поводу предвыборной кампании прошу считать открытым.

Помощников было пятеро. И в каждом из них он был уверен. Его иронические вступления, в сущности, никого не задевали. Напротив. Взбадривали. Он, что называется, задавал с утра нужный тонус. Эдакая включённость в деловое и рабочее состояние.

-Предвыборная кампания идёт своим чередом, - сказал Борск уже совершенно иным, спокойным и деловым тоном. – В этом смысле я ни к кому претензий не имею. Я хочу сказать, что официальная часть этого действа проводится вами очень неплохо. И очень приятно, что есть ещё чересчур болтливые языки, которые делятся своими сияющими планами с теми, с кем не нужно. Кстати, сообщаю, что президент Гаврисом поделился сияющим планом относительно Академии с господином Скайуокером и госпожой Органой. Я его не осуждаю, всё-таки друг и соратник. И госпожа Органа ему когда-то уступила место. Очень мило с её стороны. Теперь нам предстоит ситуация, когда госпожа экс-президент попытается вновь выйти на арену. И упереться рогами в те же демократические принципы. Эта её потрясающая способность оборачивать все демократические принципы в угоду себе, - он фыркнул. – Но должен заметить, что госпожа Органа сама форсьюзер. Так что нейтрализовать её можно. Главное – сейчас быть добрыми и приветливыми. А затем придти к власти и обосновано ввести ряд законов, которые узаконят почётный статус форьюзера в нашем наидемократичнейшем из государств. И вообще… - он помолчал. - Уж на уровне-то политики – от неё точно хотят избавиться очень многие. Потому как её милые замашки всё время проверять на лояльность тех, кто с нею ведёт переговоры, мягко говоря, несколько напрягают договаривающиеся стороны. И вообще.

Он немного подумал и оглядел своих помощников.

-Есть в этом большая несправедливость, - сказал он спокойно. – Очень большая несправедливость. Склонных к форсе рас не так уж и много. И в загоне остаётся больше половины. Это недемократично. Вообще, форсьюзеры – хороши тогда, когда они служат общему благу. Это прекрасно и справедливо. Академия Скайуокера разрослась. При явно невысоком начальном уровне обучения они были ещё не очень полезны. Но сейчас их не просто больше. Есть целая группа тех, кто и обучены, и очень сильны. И очень полезны, - он оскалил клыки. – В первую очередь – детишки бывшего президента. Кстати, для нашей наисправедливейшей это тоже сильный стимул. Она, конечно, как мать, ничего не стоит – но инстинкты у неё наличествуют. Тем более что она ощущает вину за своё из рук вон безобразное материнство. Так что она пойдёт кусаться клыками и биться ногами – будьте готовы. Главное, плеснуть ей водой в лицо на ранней стадии, чтобы пропал изначальный пыл. А потом заткнём законом.

-Она будет возмущаться законом, как несправедливым.

-Несправедливым? Гм… это как подать. Конечно, у госпожи Органы есть удивительная способность задействовать демократию на службу себе. Всё, что нам нужно – это объяснить ей, что демократия – это не она. Что её не зовут так – Демократия. И что мы живём в государстве, которое не обязано служить интересам меньшинства. Демократия – это когда меньшинство склоняется перед большинством. И служит большинству. То есть демократическому государству.

И увы, госпожа Лея Органа Соло представляет сейчас интересы меньшинства. Форсьюзеров.


Анакин еле переживал дни.

Время будто намазали клеем и густо замешали. Шаг – и никуда. Ничего не происходит. Клейстерный кисель залепляет уши. Что-то надо делать – а вокруг никто не делает ничего. Как будто у них всех впереди – вечность.

Невозможно дышать.

Анакин искал уединения. Он искал одиночества. Все эти дни.

Помимо рассудка, помимо практичности, помимо необходимости сохранять прежнее лицо. Он убегал из дома под утро, возвращался под вечер. И даже ногри ему мешали.

Слишком много. Слишком много всего и сразу – на один кубический сантиметр его души. На нейрон мозга. И одновременно – ничего. Информация, разговоры – а вокруг мир – как был, так и остался. Корускант готовится к празднику. Отец чинит «Сокол». Джасин улетает в свои глупые, никому не нужные, идиотские рассуждения о Силе, справедливости и долге. Дядя возится со своими явинцами. Мать воюет с Борском.

Пустота.

И шебуршение в пустоте.

Когда Цакх с важной мордой на лице сообщает, что на Корускант прибыла делегация майтракх и хочет видеть внука Дарта Вейдера. Когда дядя из самых лучших побуждений хочет его видеть и поговорить о том, что взросление представляет опасность для неокрепшей души. Когда Джасин пытается что-то прогудеть о том, что он там такого гениального надумал, Джайна, подначивая – вызвать на соревнование в гонках. Когда отец с весёлым идиотским выражением разыгрывает своего парня…

Он чуть не сорвался однажды, его чуть не вырвало – и он вдруг почувствовал, что жутко устал. Это обрушилось на него разом – смело, придавило. Ответственность. Эта проклятая вечная ответственность. За своё имя. За своё происхождение. За свою силу.

Это сила – его! И он – никому – и ничему – не обязан. Ни предназначению. Ни карьере. Ни надеждам. Ни страхам. Ни даже этой галактике, ни одному живому существу в ней. Ни надежда джедаев – ни надежда ситхов. Он хочет, чёрт подери, просто наконец-то начать жить – и понимать, чувствовать, кто он такой – безо всяких сносок на полезность тому или другому стану.

Он будет главой народа ногри – если ногри не попытаются сделать из него главу под себя. Примут такого – хорошо. Нет – пусть идут на волю.

Он поможет деду – только, если тот вернётся, фиг он даст ему себя воспитывать – под себя. И кому угодно другому. Хоть императору. Хотя император не был навязчив. И где-то, краем рассудка, Анакин понимал – нет, знал – дело не в том, что его голографическое величество вынуждено общаться с ним в голографическом виде. Манипулировать можно и в виде голограммы.

Но император умный. Он знает, кем манипулировать – нельзя. Просто ради сохранения хороших отношений.

Да и никогда бы он сам – просто ради совести своей – не поднял бы руку на миниатюрную машинку. И ведь император не пользуется этим. А сколько существ в этой галактике когтями и зубами ухватились бы за этот уникальный шанс – сыграть на своей беспомощности…

Он чувствовал эту мысль, но недодумывал её. В его голове слишком много было всевозможных мыслей – и ни одной оформленной.

Он ждал. А он терпеть не мог – ждать.

И поэтому каждое утро он просыпался чуть свет, и сбегал из дома, сбегал, сбегал…


Он сидел на крыше публичной корусканской библиотеки, культурного центра, музея – старейшего здания на Корусканте, которое когда-то было – Храмом джедаев. Он никогда не чувствовал ни рядом с этим зданием, ни в нём самом – особо ничего. А вот на крыше… Дело было не в Храме, а в крыше. В её надстроенностью надо всем. В том, что крыша парила над миром, и супернебоскрёбы окружающих кварталов казались приземлёнными грибами. Ветер, солнце, дымка. Он отнюдь не чувствовал здесь присутствия душ убитых джедаев – ни отпечатка душ, ни ауры сражения, ни крови, ни резни. Всё прошло. Остались спокойные стеллажи библиотеки – электронные, и архивные, самые старые, из настоящих книг; остались длинные, переходящие друг в друга музейные залы, архивы, хранилища, научные центры, реставрационные мастерские…

Храм джедаев был уничтожен – на его месте возник Имперский культурный центр с хранилищами и библиотекой.

Так давно…

Его поразило вдруг то, что император вообще не показывался в эти дни. Машинка была и машинка работала – но его голографическое величество не включало свою голограмму и не появлялось перед глазами раздёрганного подростка. Он – слышал? Понимал? Угадывал?

Подумав, Анакин сообразил, что всё гораздо проще. Тот ведь воспринимал всё, что творилось вокруг. И надо быть дум-думом, чтобы не сообразить, что означает его манера поведения и выражение его лица. Которое он ещё сдерживал при посторонних – но не наедине с собой.

Император был деликатен? Или осторожен? Невольно ведь станешь острожным с тем, от кого зависит твоя последняя, пусть такая вот, форма существования…

Анакина передёрнуло от этой мысли. От того, что такая мысль возникла – у него. От гадостного ощущения, которое от неё исходило. Тем не менее он додумал её до конца. Ещё раз передёрнулся. И тут же понял, что мысль-то – не его. Что перед ним сейчас стоят лица тех, кто эту мысль вложил ему, пусть не сейчас, неконкретно – за годы до, за долгие годы. Лица матери, дяди, их советчиков, их друзей. Лица… лицо… джедая, который… Неважно. В общем – просветлённые лица, уверенные в своей правоте – как и в том, что они-то знают и где в этом мире чёрное, и где белое, и кто подлец, и кто герой, и кто и что в этой жизни может в зависимости от роли, принадлежности, стороны.

Ситхи не способны на бескорыстие. На привязанность, на дружбу. Какая деликатность? Просто способ выжить…

Он поднялся и прошёлся по крыше бывшего храма. Потом вдруг просто пожал плечами. А почему он счёл, что то, что говорили ему взрослые – есть высшая истина и нет иных и прочих? Они, что ли, создали этот мир? Они всего лишь живут в этом мире. И даже плохо его понимают. В сущности, деление на стороны – это способ облегчить себе понимание. Только иллюзорный немножко способ. Вместо понимания получаешь собственные мозги – отпечатком во внешний мир. А если мир не соответствует твоей иллюзии, ты его прогибаешь…

Анакин вздохнул. Какой город. Какой перед ним город. Центр центров, мегаполис из мегаполисов. Сосредоточие… чего? Фиг его знает. Большое средоточие существ, их невероятная концентрация на маленьком клочке планеты. Это что-то значит? Давка, духота. Существа пихаются локтями, отстраняют друг друга от жизненно важного пространства. В этой давке все средства хороши. В том числе и: ты по сути своей не имеешь на это право. А я – имею…

Он до головной боли все эти три дня всерьёз думал только об одном. О том самом дне Эндора, который все с таким энтузиазмом готовились вокруг него отметить. Об одном дне из жизни двух людей, для которых он стал последним. У него аж голова трещала. Он всё пытался всмотреться – до галлюцинаций – что же там было? Что сделали эти два человека, что произошло между ними, что они – убили друг друга?

Дед об этом молчал. Молчал и император. Но Анакин знал вкус этого молчания. Тёмного, как густой кофе, горький до того, что пробивает одним запахом. Молчание их имело запах и консистенцию именно такого кофе. Долгое, застоявшееся. Он видел глаза деда. Ледяные до непроницаемости, две заслонки на месте того, что должно быть взглядом. Он знал и чувствовал эту боль. Боль до ярости, до непроговоренности, до мыслительного спазма. До спазма души. Они будут вечно молчать об этом. А он…

Он. Что – он? Вот стоит он, Анакин Соло, на вершине одного из самых высоких зданий Корусканта, бывшего Храма джедаев, который когда-то – давным-давно – во главе нескольких рот штурмовиков вычищал дед… Он, внук мифа галактики, её чёрного ужаса, сын пламенной республиканки в белом, племянник того идиота, который…

Он схватился за голову и буквально что шлёпнулся на колени. Не думать, не думать, не думать… Этот поток – то ли лавы, то ли эмоций – он контролировать пока не умел. Сколько раз за эти дни он хотел наотмашь высказать всё, что он думал, дяде Люку? Сколько раз ему с ядовитой улыбкой ненависти хотелось провести на Татуине зачистку одного джедая – благообразного старика с лживой улыбкой в трусливых глазах? Сколько раз ему хотелось – ещё раз взорвать Альдераан…

Он знал ведь, что несправедлив. Не просто знал – ощущал так явно, как дыхание иной жизни рядом с собой. Но он и не хотел быть справедливым! Не хотел – и всё. До спазма горлового, до яростного смеха вместо слёз. До торжества какого-то неистового, похожего на глоток кислорода после душных и узких комнат.

Требование справедливости – та же ловушка, в которую вовлекают его те, кто приписывает себе – функции этой справедливости. ”Ты должен учитывать другую точку зрения”…

Только вот почему-то никто не хочет учесть – его.

Его. Императора. Деда. Главное – его. Их точки зрения обречены на раздрай, потому что это было мировоззрение, желания, действия людей несправедливых, жестоких, чёрных душою. Учитывать точку зрения палача? Попытаться понять тирана-императора?

А его, Анакина Соло, который не хочет подчиняться никому и ничему, который хочет узнать – вкус своей силы? И чтобы галактика, по возможности, узнала об этом тоже…

Полноте, о мои наисправедливейшие близкие и родные. Вы придумали себе замечательную роль: воплощённой справедливости, истины и блага. Ваши призывы прислушаться к другим – всего лишь призывы послушать вас. Вы с мягкой улыбкой говорите вещи, которые бьют так, что вам невольно отвечаешь злобным рыком.

…как я хочу научиться говорить гадости с просветлённым выражением благожелательного лица. В стиле: ты ещё юн, мой мальчик, и ты не понимаешь, как ты ошибся. Или: ты можешь убить меня, но я стану только сильнее.

Ты чёрная гадина, сын мой, и я всего лишь говорю истину тебе в лицо… как? Ты возмущаешься? Ты меня оскорбляешь? С огорчением: ну вот видишь, я так и думал. Ты сам подтверждаешь…

-Ты говоришь сам собой вот уже минут пять, - тихо сказал император.

Анакин взглянул на голограмму и усмехнулся.

-Вы правы, - ответил он. – Так недалеко и до шизофрении…

Потом тихо подошёл к голограмме, и коснулся её пальцами руки. А потом – круговым движением по абрису накидки – погладил.


А потом он искал Вьюн. Тот самый. Для разрядки.

Это император выдумал. Была такая логическая задачка была: можно ли найти планету, если знаешь только одно: что она есть.

-Вьюн, - говорил Анакин, шаря по электронным справочникам в ангаре на корабле ногри. – Воды нет, растительности нет, населён клонами.

Император тихо хихикнул рядом.

-Милый ты мальчик.

-Угу. Я, ваше величество, мальчик действительно чрезвычайно милый, - Анакин методично шёл по файлам. – Родные и близкие дохнут. Вот до чего я на диво интеллигентный… Ладно. В общем, так. Дядя Люк знает, что такая планета есть. И что он даже на ней был. И видел статую деда. Которой придавил какого-то импа. Император, а на хрен там была дедовская статуя?

-А куда ещё было подарочек девать? – проворчал император, аккуратно разглаживая складки хламиды. – Не на Корускант же…

Анакин даже в картах шарить перестал.

-Подарочек?

-Да, - ответил император. – На десятилетие Империи.

Анакин беззвучно свалился из кресла. Он представил: утро, площадь. Вейдер, выглядывающий из окна, видящий свою статую…

-Сю-ууурприз!

Император подтвердил:

-Что-то вроде. Я-то свою поставил на площадь Монументов. Пусть видят их капюшонистое величество. Пиар всё же. А Вейдер заявил, что его статую увидят только через труп. Причём не его, а того, кто её создал. И мы отправили её в официальную резиденцию Вейдера. А то жаль было скульптора. Старался. Он же не знал, бедолага, что у лорда ситхов не наличествует гипертрофированное самомнение, зато присутствует немалая доля вкуса, чувства меры и здравого смысла. Твой дед всегда был на диво выдержан и хладнокровен.

-Всегда?

-Обычно да.

-Так что же произошло, когда перестало действовать то, что обычно? – взгляд в упор.

-Произошло взаимное непонимание, - ответил император. – И накопленное молчание. И много прочей гадости, мальчик. Никто из нас не идеал. И все мы люди. Набросали… теперь разгребаем. Возможно, разгребём.

Анакин кивнул, вновь влезая в кресло и углубляясь в карты. Император задумчиво плавал взад-вперёд по каюте. Анакин улыбнулся машинально. В этом было что-то невыразимо домашнее. И… он коснулся пальцами собственных губ в улыбке. Повслушивался в себя. Это только его эмоция? Его тепло?..

-Анакин?..

Император завис перед ним.

-Кого из Анакинов вы зовёте? – спросил мальчишка.

-Даже так? – император улыбался.

-Даже так.

-Что же, Анакин… Соло.

-А что перед фамилией затормозили? – спросил он императора.

-Думаю.

-О чём?

-Кто ты такой и что ты такое.

Анакин даже в картах шарить перестал. Что-то столь странное почудилось ему в интонации императора.

-Вы – о чём?

-О жизни. О вас. Скайуокерах. Ты ищи, ищи. Джасин, - продолжила голограмма, глядя на то, как Анакин продолжил поиски дальше, - просто ещё не понимает, какая в его распоряжении кладовая Силы. Способностей. И вообще.

-А теперь вы о чём?

-Если бы он воспитывался не твоим дядей, а в старом Ордене, он был бы сейчас одним из самых сильных джедаев.

Анакин поднял голову. В голосе императора была только задумчивость.

-Но вам должно это не нравиться.

-Мне и не нравится, - кивнул Палпатин. – Как ситху. Потому что опасно. Но как форсьюзера – меня это привлекает. Медитация медитацией, но Джасин обладает талантом и силой. Жаль, я не могу почувствовать, - он усмехнулся из-под капюшона. – Только вывести на основании полученных данных.

-А где это вы смогли получить данные о моём брате?

-Хм, - император усмехнулся. – Существование в виде электронных импульсов иногда очень способствует развитию хакерских навыков.

-Ваше величество, вы влезаете в личную переписку?

-Эта переписка, друг мой, частенько закодирована кодами и паролями, которые я сам когда-то и выдумал.

-Вы хотите сказать…

-Ситхи.

-Сит-хи?

-Да.

-Она не один?

-Она не од-на, - продолжил филологическую игру император. – А вообще ищи Вьюн и не заморачивайся пока на это.

Его капюшонистое величество странно нахмурилось – и Анакин промолчал. До него довольно быстро доходили очевидные вещи. Например, то, что он, как хранитель информации, пока не слишком-то надёжен. Его расколют только так – пока рядом с ним не будет старшего, способного защитить его своей силой.

Император быстро взглянул на него – и Анакин отогнал идиотскую мысль о том, что голограмма может читать мысли. Это же не… а кто?

-Мне иногда кажется, - сказал Палпатин, снова изумив совпадением, - что я постепенно становлюсь не просто записью в кристалле.

-А чем? Простите, то есть – кем?

-Наверно, кем-то, кто просыпается.

-Как мой дед?

-Не знаю.

-Император, а что вообще происходит?

-Я действительно не знаю, - ответил император, пристально глядя на него из-под капюшона. – Но я вижу, как, едва очнулся ты – всё вокруг будто взорвалось. Ты действительно наследник силы своего деда. И хорошо, что ты это пока в полной мере не понимаешь.

-Я понимаю.

-Да нет. Ни последствий своих действий, ни их масштаба ты предвидеть не можешь. И это к лучшему. Быть может, я старомоден, но у детей должно быть детство.

-Я не ребёнок.

-Ну да уж, - ответил Палпатин.

Произошло что-то странное. То, что в остальных взрослых вызывало у него раздражение – здесь легло, как будто так и было нужно. Может, потому, что император действительно был – старше? Даже не возрастом, а чем-то неуловимым…

-Ладно, - ответил он. – Положим, вы правы.

-Меня пугает то, как ты быстро соглашаешься со мной, - то ли в шутку, то ли всерьёз сказал император.

-А я должен был спорить?

-Не знаю.

Они оба посмотрели друг на друга – и улыбнулись.

-И сколько мне ещё искать этот несчастный Вьюн?

-Пока не найдёшь. Или пока ситх не приедет, - улыбнулся император. – Тогда я точно буду знать, что другие тоже не час искать станут.

-А я?

-А зачем тебе пока местонахождение этой планеты? Полететь на неё ты всё равно пока не сможешь. Да и бессмысленно это, пока…

-Пока что?

-Пока мы все, - задумчиво и непонятно ответила голограмма, - не будем готовы.

-Вы специально говорите загадками – чтобы я думал?

-Быть может, - император хмыкнул. – А может, и нет. Я сейчас попытаюсь объяснить. Изначально я – запись. А запись не может быть на сто процентов живой. Всё-таки существуют определённые полутона и нюансы. А я… - он вдруг очень человеческим жестом потёр себе лоб, - иногда как будто… проваливаюсь, что ли. Перехожу от одного к другому чисто механически. Как будто перепрыгиваю по алгоритму. Потому что так должно быть. И эти зоны… пустоты – очень мешают.

Анакин смотрел на него. Где-то там висела очередная звёзднонавигационная карта.

-Я хочу, чтобы ты знал, с кем имеешь дело, - серьёзно сказала голограмма. – Я ведь помню, точней, знаю всё, что и для чего это было вложено. Мой интерес к вашей семье. Мой интерес к тебе. К ситхам. К империи. К твоему деду. Это всё – вложенная программа…

-Ну и что? – очень спокойным голосом спросил Анакин. – А чем мы отличаемся от вас?

-Кто?

-Мы. Люди. И другие якобы обладающие свободной волей существа? – лицо подростка стало злым. – Я как раз думал об этом. О том, что никто не думает. Уже знает, даже не подумав – что хорошо и что плохо. Что как вложили – так и живём… - он резко и устало пожал плечами. – Воспитание, император. Это я знаю. Это в ушах навязло. Звучит на изнанке мозга. Ты должен быть хорошим мальчиком. Вот и всё. Маленькая такая фраза. И пошла установка. Установлена система, не переадгрейдить. Всё это просто.

-Анакин. Кто это думает?

-Я, - ответил мальчишка тихо. – Честное слово, я. Понимаете, император. Как только я перестал быть хорошим мальчиком, всё почему-то стало так ясно… - он рассеяно взглянул на карту. – Будь я на месте умных людей, я бы стал поднимать материалы о перемещениях лорда Вейдера за последние десять лет Империи. Не связанных с войной перемещений. Если это только где-то сохранилось. А если они будут искать меня, - добавил он устало, - то никаких карт вообще не нужно будет. Проследить вектор. Или отследить в Силе.

-Тебя прикроют.

-А Джасин? Джасин тоже может получать информацию джедай знает откуда. Мне надо думать, император. Мне надо думать. Даже не знал, что всё настолько… сразу станет серьёзным.

Император молчал и внимательно смотрел на него.

-Если я буду работать на врагов, то сам стану врагом, - сказал Анакин. – Никакая родственная связь не поможет. Знаете, что я делаю на сон грядущий? Я теперь читаю разные легенды про джедаев, которые откопал мой дядя. Это как сказка. Я ведь её с детства помню. Как только… как только кто-то не желает быть хорошим мальчиком, его тут же убивают, - он засмеялся и пожал плечами. – И знаете, император, я вот ни на каплю не собираюсь рассуждать, так это или не так, было свойственно джедаям милосердие – и свойственно ли оно им сейчас. Я вижу рецепт. Правило. Схему. И у меня нет желания проверять её на себе. Работает или нет. Я единичная штука, а от такой проверки и сдохнуть можно. Я буду считать, что она работает. Я слышал страх дяди. Я видел страх Джасина. Честно слово, нет ни малейшего желания увидеть, как этот страх прыгает на тебя – а потом тебя хватает за горло. И ты умираешь. Я думаю… я думаю, что тот же страх погнал Оби-Вана. Ему надо было убить. Человека, раз не удалось свой страх. Человека вообще легче убить. Раз – и нету. А страх… всегда с тобой. Часть программы. Часть тебя самого. Инстинкт самосохранения, блин… Идиоты. Им кажется, убьют – значит уничтожат. А потом сидишь двадцать лет в песках – и опять боишься. А потом боишься – после смерти. Твой страх всегда с тобой. Ненавижу. Ненавижу страх. Ненавижу эту пакость… гнусь. Предательство и гнусь. Я за вас отвечаю. За вас обоих. Вы доверились мне. Моя смерть – смерть тройная. И галактика эта опять оглохнет. И в ней опять не будет ничего. Только картонные герои. Только дешёвые транспаранты. Только ложь. Ложь, грязь и большая политика…

Анакин поднял голову и взглянул на голограмму.

-Не смотрите на меня так, император. Я это сейчас говорю… а вообще я это просто чувствую. Обычно так. Я – кусок вашего мира. Я к нему принадлежу. Я говорю с вами. Я вижу сны. И я, чёрт подери, предпочёл бы родиться при империи, и чтобы скоро праздновали её сорок пятый юбилей! А через пять лет – полусотню. Я бы… я бы чувствовал себя свободно на дорожках Империал-сити под имперским стягом. И при империи, император. При вас. При ситхах. А не при этой… лжи.

-И почему ты считаешь Республику ложью? – спросил Палпатин спокойно.

-Да потому что она смогла образоваться только потому, что было убито два – два – человека. Убито подло и чужими руками.

-А не потому, что при Республике ты лишён желаемой тобой силы?

-А?..

-А при империи, мне и деде ты бы шагал по этим дорожкам – как власть имущий?

Анакин подумал. Ещё раз подумал. Покачал головой. Улыбнулся.

-И это тоже, - ответил он. – А что?

Теперь засмеялся император.

-Ничего. Но я этого и ожидал от тебя, Анакин Соло.

-Чего?

-Комплекса полноценности. И честности. Пожалуй, кровь действительно перепрыгнула через поколение.


И вот после таких, насыщенных до невообразимой скрученности внутри – часов – возвращаться в обыденный мир, видеть вокруг себя знакомые лица, которые нифига не знают, как-то реагировать, о чём-то говорить…

Кто угодно. Даже лицо отца. Уже не важно – кто. Уже никто – не попадал в тон. Вообще никто. Все фразы казались глупыми. Все действия – идиотскими. Слово сын – лживым. Дружеская болтовня – неумелым панибратством.

В нём что-то корчилось и рвалось. От таких мыслей и таких разговоров. Что-то умирало. А тут – он поднимал голову от тарелки – видел какое-то совершенно знакомое, до тошноты, лицо напротив, которое с идиотским выражением зазывало прошвырнуться по орбите…

Лицо отца. Он даже испугался. Сначала не реакции – того, что выдаст себя. Себя, императора. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Улыбайся, придурок. Кивай. Говори. Не имеешь права. Не должен. Если тебя корчит – это твои проблемы. Но если ты создашь проблемы императору…

Он сделал заинтересованное лицо. И только потом внутри обмер. Что это вообще такое? Что с ним происходит? Как будто вырывается из клея. Делает усилие. Чтобы вернуться. В этот мир. Принять. Понять… Отец. Орбита. Ты же так любишь гонки…

Ему бы сейчас закуклиться в себе, уйти, не слышать…

И вдруг будто сказал кто-то – оформленный в спокойный голос императора: Анакин, не веди себя так, будто на твоих плечах – все судьбы мира…

Голос печальный был такой. Полуусмешливый. И какой-то… не слишком серьёзный.

Послушай. Ещё ведь будет много. Всего. И невыносимо тяжёлого тоже. Ты ещё успеешь побыть взрослым. А теперь тебе надо ждать. Просто ждать несколько дней – пока не приедут. Подожди.

Не хочу ждать. Хочу сам…

Знаю.

А я знаю, что глупо.

На место ожесточения пришла тоска. И боль какая-то – до невыразимости. Пока что мы ещё…

Душа к душе – до боли. Он признавал сейчас только такое общение – душа к душе. Он вглядывался в ночь, он искал дыхание жизни. Чтобы чужие слова проходили дыханием – сквозь его…

А эти… эти… Этих просто – не существует.

-На какую орбиту? – хмуро спросила мать. – Ты понимаешь, что детям предлагаешь?

-А что? – ухмыльнулся отец. – Организованные гонки. Я заявку подал. В честь, так сказать, двадцатилетия Эндора.

-Ты собираешься лететь на “Соколе”?

-Как ты догадалась?

Интересно, а его деду пришлось бы по вкусу – пошутить столь извращённым способом? Взять корабль ставшего зятем контрабандиста и…

Каким зятем? Мне ещё нужно её за дочь признать.

Анакин подавился куском. А вот такого ещё не было.

-Что с тобой? – спросил отец.

-Я бы слетал, - сказал Анакин, аккуратно засовывая в себя следующий кусок. – Я… в полном восторге, - пробормотал он, интенсивно жуя. Обмирание и злой хохот. Откуда-то там, изнутри.

Потом он осторожно прислушался к себе. Продолжая с ритмичностью жвачного животного поедать жаркое – что заняло его рот и руки, и вообще дало окружающим понять, что он в процессе и говорить не может – он прислушался к себе. Тонкой струйкой, осторожным язычком. Откуда-то – ниоткуда. Как будто одно просочилось в другое. Совместилось. Притёрлось так, что то, что доперед просачивалось только в его сны – стало на какое-то мгновенье… не мгновенье.

Так странно. Необычно и тепло.

Он привыкал к новому ощущению и чувству. Это было… сообщничество. Тайна. Канал. Рука к руке. Душа к душе. Двойной взгляд сквозь сетчатку глаз и ощущение тёплого взгляда. Двойной смех, который дрожал на губах. Двойная – победа. Как будто какой-то невероятно трудный рубеж преодолён. Как будто теперь можно… можно… можно… чуть-чуть – перевести дыхание.

Не убьют…

-Я, - сказал он, проглотив очередной кусок, - я, пап… я бы хотел… один. Я ведь слышал… Там есть трасса для подростков?

-Анакин! - мама.

-Энька, - Джайна. – Да ты не потянешь.

-Молчите, женщины, - отец. – Это как это – не потянет? А кто его учил?

-В таком случае и я хочу! – Джайна.

-В таком случае – попробую и я, - неожиданно раздражённо заявил Джасин. – Чтоб кой-кому не казалось, что я только сижу и медитирую, - и воинственно на всех посмотрел.

-Все сошли с ума, - сказал мама.

-А по-моему, наоборот, - ответил отец невозмутимо. – Я даю согласие.

-Ура! – завопила Джайна.

Братья переглянулись

-Я приду первым, - сказал Анакин Джасину.

-Ну да, конечно, - ответил Джасин. – Я приду первым. Спор?

-Спор.

-На что?

-Просто спор. Кто лучше.

-Мальчишки, - рыкнул Хан. – Без драк.

-И без попыток обогнать друг друга на орбите, - сказала Лея. – Вы что, с ума сошли? Это не игрушки. Хан!

-Всё в порядке. Они справятся.

Анакин знал, что вовсе не хочет придти первым. Он вообще не хочет участвовать в гонках. Он просто… просто… Просто это зачем-то надо.

Злой хохот. Неостановимый. До такой степени, что пришлось сжать ложку в кулаке – до побеления костяшек. Иначе бы наружу прорвался смех.


Это были насыщенные дни. Не только в эмоциональном смысле. На утро третьего из трёх дней делегация майтракх, официально прибывшая на празднование дня Эндора, неофициально пожелала встретиться именно с ним. Это произошло просто. По оповещению Цакха, который подошёл и сказал:

-Внук господина нашего Дарта Вейдера, на Корускант прибыли майтракх. И вожди племён.

Родовые главы племени – и их военные главы. Вообще-то официально военные главы только сопровождали майтрах. А на самом деле имели то же право голоса, как и они. Женщины хранят род, мужчины его защищают. Разделение функций. А на выходе – всё равно равноправие.

-Они хотят меня видеть?

-Да, господин.

-Сейчас?

-Как сможете, господин.

Анакин взглянул на Цакхмаима. От недосыпа и внутреннего напряжения он воспринимал в это время мир весьма странно – как нечто порой более отстранённое от него, нежели сны. Сны были реальны. Сны проникали прямо к нему в душу. Реальность же находилась как будто за дымкой. В ней были свои опасности – но пока что ничего важного. Скрывайся и лги, и жди момента…

Тогда он посмотрел на себя в зеркало. Пожал плечами. То, что у него в голове что-то очень резко перещёлкнуло, он сознавал. Но сознавал и причину этого быстрого перехода. Он просто наткнулся на самого же себя. В той комнате, где всегда был только он сам. Но на которого из-за страха, внушённого родными, он смотреть боялся.

Всё остальное было так просто.

-Ладно, - сказал он. - Пусть будет сейчас.

Потом они шли по системе коридоров, проехались на лифтах – и вошли в то, что в шутку называли “представительством ногрийского народа”. Помещение, отданное в пользование ногри.

В большой комнате – почти зале – все уже собрались. Когда Анакин вошёл, серая масса всколыхнулась – поклонилась. Но не так, как раньше. Почтительно, но не тем поклоном, который предназначался главе народа.

Анакин наклонил голову.

-Утро доброе, - сказал он. – Я рад приветствовать народ ногри на Корусканте. Вы хотели меня видеть?

-Да, господин, - вышла вперёд одна из майракх. – Мы получили сведения и информацию. Мы долго думали над ней. Мы благодарим вас за то, что вы, увидев правду, тут же сказали нам эту правду. Но мы должны решить, будет ли наш народ когда-нибудь кому-то служить или…

-Мой дед возвращается, - сказал Анакин. – Ему нужна ваша помощь. Нет, даже не так. Ему нужна моя помощь. А мне – ваша. Потому что его снова могут убить. Думайте, что хотите, но я отвечаю за свои слова. Сейчас дело не во мне. В другое время у меня было бы время дать вам понаблюдать за мной и решить, стою ли я вашей свободы. А сейчас у меня времени нет. И у вас тоже. Вы должны решать – будете ли вы помогать вашему господину вернуться или нет.

-Господин наш Дарт Вейдер умер, - сказал один из ногри.

-Я знаю. Но мы из тех, которые умеют возвращаться.

-Странно слышать такие слова, внук господина нашего Дарта Вейдера.

-А мы вообще очень странная семья, - ответил Анакин. – И эта странность началась с моего деда. Я докажу вам не через силу, а просто на фактах, что я не вру. Но эти факты вы увидите не здесь. Не рядом с теми, кому их знать не надо. У меня нет времени, это правда. Мне нужна ваша помощь. А моя помощь нужна моему деду. Вот так.

Он криво усмехнулся.

Ногри молчали и смотрели на него.

-Внук господина нашего Дарта Вейдера говорит правду, - раздался рядом голос Цакха.

-Цакхмаим из рода Эйкхмир, - сурово сказала майтракх. – Мы сами будем решать судьбу нашего народа, и сами разберёмся в том, где правда…

-Слишком мало времени, - сказал Анакин. – У Цакхмаима больше информации. Впрочем, решайте, народ ногри, - он, прищурясь, оглядел каждого. Теперь он говорил на их языке. – Решайте, хотите ли вы служить господину вашему Дарту Вейдеру – или стать свободным народом.

-Господин наш Дарт Вейдер мёртв, - твёрдо сказала майтракх.

-Я могу сделать так, чтобы он вернулся.

-Господин внук нашего господина, - ответила майтракх, - ваши слова слишком неправдоподобны, чтобы сразу им поверить.

-В таком случае, - отчеканил Анакин, - это всё тот же вопрос доверия. Верно?

Он чувствовал, как напрягся рядом Цакх. Как с недоумением и настороженностью смотрят на него вожди и майтракх.

-Я сказал прямо: деду нужна моя помощь, - сказал Анакин. – И я её ему окажу. Немедленно. Как только представится такая возможность. От народа ногри в любом его решении я прошу только одного: в память о службе своему господину не выдавать моих дальнейших намерений…

-Господин, - прервала его майтракх. На её лице медленно проступало удивление. – Вы говорите так, будто не сегодня-завтра отправляетесь в путь, чтобы…

-Да.

Он снова оглядел их всех по очереди.

-Возможно, для вас мои слова – глупость и бред, - сказал он устало. – Для меня они – реальность. Реальность, которую я чувствую. Я должен помочь деду, - он усмехнулся. – Вот так вот. И к сожалению, время ничего не терпит. Вообще ничего…

Тишина.

-Мы подумаем, внук господина нашего Дарта Вейдера, - осторожный голос в тишине. Анакин поднял голову – увидел внимательные глаза. Майтракх размышляла. – Мы скажем о своём решении вам к сегодняшнему вечеру. Вас устраивает такой срок?

Анакин кивнул.

-Те из вашего народа, что были со мной, дадут вам всю информацию, которая вам необходима, - он прямо взглянул ей в глаза. – Я не буду вам льстить и говорить, что я вам доверяю. Я знаю, что народ ногри никогда не сделает ничего, что могло бы нанести вред их господину Дарту Вейдеру. Вам же всего надо убедиться, что я действую за народ ногри, а не против него.

-Вы – кровь нашего господина, - задумчиво сказала ногри.

-Моя мать – тоже его кровь, - ответил Анакин спокойно. – И мой дядя. И мой брат. И моя сестра. Кровь у нас всех одна, и сила тоже. А вот душа… - он усмехнулся, пожал плечами и наклонил голову. – Мне нужно идти, - сказал он тихо. – У вас есть время подумать.

-А вы…

-А для меня это уже всё равно моя война. И я должен быть к ней готов, - он отвернулся.

-Да, внук господина нашего Дарта Вейдера, - сказала майтракх.

Внимательные чёрные глаза главы рода. Серые глаза мальчишки. А потом майтракх опустилась передним в прежнем почтительном поклоне.

Как и все, кто стоял у неё за спиною.

Анакин смотрел на них и чувствовал – что? Гордость? Замешательство? Ответственность?

Скорей – как будто тяжёлый плащ деда и впрямь положили ему на плечи. И тот действительно оказался очень тяжёлым…


В это же время полковник Кракен, глава республиканской службы безопасности, говорил:

-Больше всего меня беспокоит младший мальчишка Соло, - сказал Кракен. – Он всё время куда-то улетает из дома. Бесконтрольно. Его слишком плотно окружают ногри. Их слишком много вокруг него. Именно вокруг него, а не его матери. И он, как мне кажется, самый неуправляемый среди этих опасных потомков.

-За чем же дело стало? Проследите за ним.

-Господин Фейлиа, вы пока не президент. А он – форсьюзер.

-Господин Кракен, разве это приказ? И разве что-то исходит от меня? Вам не кажется, что сейчас, в свете большого наплыва непроверенного народа на Эндор дети экс-президента нуждаются в просто-таки повышенной защите? Особенно четырнадцатилетний мальчик, который столь неосмотрительно разъезжает один по Корусканту? Так и скажите своим агентам. Пусть только это и знают.

-Я понял, господин Фейлиа.


В то же время Джасин Соло сидел у себя на кушетке, сплетя перед собой руки и закрыв глаза. Он слушал.


Водоворот. Изменение. Потеря равновесия в Силе. Водоворот.

Дальше. Глава 6

Назад. Глава 4


  Карта сайта | Медиа  Статьи | Арт | Фикшен | Ссылки | Клуб | Форум | Наши миры

DeadMorozz © was here ™