<<  Начало конца


Лита


После конца

***

Сломан цветок
Растоптан, разбит,
Что из того
Что он ядовит?
Яд — для чужих
Надпись — не тронь,
И только псих
Подставляет ладонь.
Сломан цветок,
Природа мертва,
Ты одинок
Посредине Добра.
Так жалит свет
В середине ночи,
И «Смерти нет!» —
Ты уже не кричи.
Сломан цветок,
Разрушен наказ,
И не про вас
Будет рассказ,
А про других,
Знавших о том,
Как тяжело
Тем быть цветком.


Вместо эпиграфа

***

Кровь за кровь: свобода, братство —
Лишь абстрактные понятья.
Снова в бой: где то лекарство
Чтоб в войне собой остаться?
Где та мера чуждой боли,
Что разрушить может стены.
Где та вера в узы крови?
Все подточит яд измены.
С кем идти, куда — вопросы
Без ответа, без огляда:
Слишком часто чьи-то слезы
Для людей не стоят взгляда.
Ах, жестокость, ах напасти!
Обличать всегда готовы,
И так мало в жизни счастья,
И обязанность — оковы.
Страх свободы, страх ненастья,
Древний страх бессильной злобы…
Хочешь волком огрызаться:
Черен мир в окне трущобы.


Начало конца

Холодная плитка пола. Высоченный потолок черного цвета растворяется, распахивая небо… черное, бездонное, беззвездное, безлунное…

Ангел с лун Иего.

Но если нет лун, то нет и ангелов.

Железная логика.

Ненавистная логика этого мира.

Время остановилось. И душно. Ощущение полуобморочного состояния, но спасительного обморока не будет.

Разве ярость может быть апатичной? Разве апатия может быть разрушительной?

Нет сил, чтобы подняться с холодного пола. Безразличие, что мышцы затекли, и покалывает в ногах, что холодно, что неудобно. Мозг констатирует все это словно простой аппарат, датчик, который мертв без оператора.

Черный квадрат пустоты.

Не ранен, не убит, физически здоров.

Если можно так сказать.

Нет сил жить.

Да и смысла-то, в общем, нет.

Какая-то пружинка перегорела. Словно именно она меня двигала, а однажды от накала, — бац! — лопнула. Накал. Вся жизнь в огне. На пике чувств, на пике всего. Эйфория и жесточайший откат, ощущения наполненности, счастья, и как взмах маятника назад — нескончаемая мука. Как испытать блаженство, без страдания? Оборотная медаль. Подъем, полет — падение. И вот маятник остановился.

Исчерпались ресурсы.

Душевные ресурсы.

Остался только черный квадрат. И полное безразличие к дальнейшему. Время замерло и свернулось в кокон.

Защитная реакция? Убивающее предохранение?

А в последней секунде разворачиваются картины прошлой жизни, уже не моей... уже не моей...


За минуту до конца

Белый мятежный корабль прорезал черноту космоса.

На корабль пришла смерть.

Никто не мог поверить, что ее не стало.

Что аппаратура поддерживает ее тело только для жизни детей, которые появятся через пару месяцев.

И хотя она дышала, а на щеках даже блестел румянец, она была мертва.

И продолжало работать сердце хорошим четким графиком на дисплее.

Она дышала, но мозг не функционировал.

Больше не функционировал.

Рядом с ней сидел тот, из-за кого их объявили вне закона. Беглец, которому она дала приют. Беглец, из-за которого ее и экипаж лишили сначала республиканского гражданства, а потом своего, местного, набуанского.

Человек со столь знакомым лицом, и незнакомым одновременно. Не растерянный и добродушный Канцлер... эта маска — в прошлом, в архивах записей передач ГолоНета. На лице усталость и жесть.

Через минуту они попадут в окружение. И тогда — конец.

Он это знал... И даже зная, не собирался сдаваться.

Потому что только Человек сам делает свою судьбу. Не судьба его. А человек.


За две минуты до конца

Я бы мог погрузиться в спасительную медитацию и стать дроидом, коих полон Орден. Ходят десятитысячным составом, только и живут ради Мира, Гармонии и Долга. Вот так, с большой буквы. Пропагандируя свободу и жизнь, высшим долгом считают размазать противника своей доктрины по стенке мозгами или же гуманно засадить в рабство.

Рабство ведь это не только, когда у тебя есть хозяин, на которого ты работаешь. Форма может отличаться, как и условия содержания. Но одно остается неизменным: свобода. Вернее — несвобода.

Поэтому, когда тебя переделывают, ставя в условия, которые ты не приемлешь ни собственной природой, ни собственной личностью, ни собственной моралью — вот это и есть рабство.

Пусть оно принимает форму белой палаты. И заботы о тебе, вкупе с подавлением твоей же агрессии.

Это рабство... Хуже этого ничего нет. Тебе элементарно отказывают даже в праве умереть. Портовая шлюха из притона может нарваться на нож сутенера, может выброситься в окно, может... да многое может. Степень свободы у нее выше...

А ты не можешь ничего... Скованный химией...

Твой организм борется с ней. Тебе удается отстоять свои мысли и часть эмоций, слабую их форму выражения, не на таком пике, как обычно. Но стены хранят тебя, и ты не можешь причинить вред себе.

Разве что приказать сердцу остановиться.

Я баловался этим... Удар током и сердце вновь запущено.

Рабство.

Ну да, у них сие называется реабилитацией.

Но мы всегда не совпадали в оценках.

На деле: Палачи Мира, считающие себя Хранителями. Безучастные к живому, к человечному.

Живой это тот, кто думает как они.

Кто думает иначе — того нужно спасти. Если спасти не удастся, то убить.

Вариантов нет.


За пять минут до конца

— Мы ее потеряли.

Вопль скорби набирает обороты и хотя на корабле тихо, беглец слышит, как вибрирует траспарастил от звука. Давление звука возрастает так, что у него грозят лопнуть барабанные перепонки. А громче всех лишь одно НЕТ. От которого взрываются лампы освещения, по стенам пробегает дрожь, а живые — падают замертво.

Не зря его потенциальной Силы так боялся Совет. Даже в таком состоянии — такой мощности выплеск.

И смолкло...

Неужели умерла не только она?

Это и впрямь — конец.


За десять минут до конца

Скользкий рисунок мыслей. Угасание мозга. Слез нет. Крика тоже.

Я чувствую ее уход, растворение в Силе... так просто... нет ни одной мысли...

Она будет как спящая красавица, подключенная к аппаратуре.

Но отличие будет в одном: красавица будет мертва на самом деле.

Бежать некуда...

Не к кому.

К не родившимся детям?

А им нужен такой кошмар? Такая жизнь в бегах? И вечная борьба за право жить? Могу ли я вовлекать детей в месть, в свою судьбу, особенно сейчас, когда хочется умереть, когда малодушно хочется услышать шаги и знать, что сейчас вонзят иглу. И меня обступит забытье.

Малодушие.

Но эмоций нет... уже нет...

Я дроид?


За пятнадцать минут до конца

Ломит тело... Волнами... набежит... отпустит...

Бросит то в жар, то в холод...

А желудок скручивается спиралью.

К гортани поступает тошнота. И отходит.

Не могу ни на чем сконцентрироваться. Мыслей нет. И клонит в сон, но сон не приходит.

Такое уже было. Регулярно. Каждые две недели за четыре месяца лечения.

Но в такие минуты мне давали снотворное, и я засыпал.

Я слышу чьи-то шаги. Сверху. Надо мной. Или кажется?

Тусклый свет раскачивающихся ламп, старых, я таких не видел даже на своей отсталой родине.

Сырость. Но влаги нет... а так хочется воды.

Надо что-то вспомнить. Что-то важное... Вернуться...

Побыть с ней, последние минуты...


За пятьдесят девять минут до конца

Я стою, расправив затекшие руки, и жду, когда начнет снова нормально функционировать нарушенное кровообращение.

Потянуться, так сладко потянуться.

И упасть вниз, на холодный гранит.

Удар под дых?

Нет, в подвале я один.

Согнувшись жадно ловлю воздух растрескавшимися губами.

Внутри все свело единой судорогой.

Сырость обернулась жаром, ошпарила легкие глотком горячего воздуха и выдохнула с кровью ее имя.

Пад-ме.

Белый нежный цветок лотоса. Мой цветок. Сломленный, но не побежденный. Побежденный, но не сломленный.

Хрупкий цветок.

Не уберег.


За час до конца

Подвал гостиницы, выложенный гранитными плитами. Которые впивались в тело, обхватывали меня своей сыростью и наводили на мысль, что раньше, когда-то, несколько сотен лет назад, тут был особняк, или чей-то дворец. По этому полу ходили богатые люди. Это был престижный район портового городка, бывшего в свое время сердцем планеты. С переносом столицы город стал хиреть, дворец разобрали, а гранит почему-то остался.

Сейчас здесь официально гостиница, неофициально ...

Неофициально сейчас здесь я, связанный ремнями. Беспомощный и слепой.

Мне вкололи лошадиную дозу снотворного, и я — упал. Организм автоматом запустил самоочистку, но этого времени хватило, чтобы оказаться на гранитном полу в ремнях.

Я ждал.

Ждал когда приду в себя. И молил Силу, чтобы они вновь не пришли и не сделали еще один укол.

Не должны. Я нужен живым. А чье сердце выдержит две такие ударные дозы за сутки?

Глупо все вышло... Надо было успокоиться. Я же не смог обуздать себя и попал в ловушку. Поспешил...

А что сейчас говорить. Видение было...

Наказание быть провидцем.

Наказание быть форсъюзером.

Наказание — быть.

Я знал одно, я бы мог изменить будущее, если бы мог вырваться отсюда.

Я бы мог спасти их всех.

Но на этот раз удача была не на моей стороне.

Зато, я, кажется, начал понимать, что имел в виду Йода, когда говорил, что нарушено равновесие силы. Как раз это — удача отвернулась от джедаев, и весы качнулись в иную сторону.

Как теперь удача отвернулась от меня к ним.

Весы качнулись.

Не в мою сторону.

Не в нашу.


За двенадцать часов до конца

Тесная клетка стен давит. Нечем дышать. Ощущение бессилия выводит из себя. Но разве можно что-то сделать? Все и так предельно ясно: полный проигрыш.

Но жизнь — это не игра.

Есть все — и нет ничего. Парадокс. Оксюморон. Я бы мог бы посмеяться. Если бы я мог, то я бы посмеялся. О, если бы я мог смеяться!

Если бы я мог!

Всегда чувствовать небо, плыть вместе с облаками и вдруг ощутить страшный холод вакуума и безжизненность вселенной. В пустоте космоса всегда холодно, и лед сжимает сердце, наполненное кровью. И кажется, что застывающая кровь разнесет стенки биологического мотора, и оно лопнет, словно стакан с замерзающей водой, взорвавшийся миллионами осколков. На каждом осколке останется, как будто в утешение, своя неповторимая нить паутинок.

Лопнет как стакан. Неожиданно.

Хотя... сначала по стакану побежит трещина, которую не проигнорируешь, но уже ничего сделать не сможешь.

Трещина... уже побежала...

Жизнь дала трещину.

Моя жизнь дала трещину.

Страх льдом сковал сердце. Я понял, что если ничего не предприму, то...

Нетерпение, трясущиеся руки. Это-то воин...

Я должен опередить... Я должен...

Должен остановить трещину.


В процессе Апокалипсиса… и после конца

Чувствовать чужое отчаяние… умирать чужой смертью… и при этом — быть бессильным что-либо изменить. Стискивать зубы — и уводить корабль прочь, ибо по-другому нельзя. Ты это знаешь — и ненавидишь тех, кто лишил тебя выбора.

Люто ненавидишь. И уже плевать, что ненависть разрушает — ты и так «треснувший кувшин», умерший с одной и страдавший вместе с другим. Разрушить то, что не склеить — возможно, в этом даже есть некоторая пикантность. Ведь говорят, что смерть — облегчение, но ты стискиваешь зубы — и ведешь корабль прочь. Потому что смерть без мести — самая адская мука, которую можно представить. Потому, что ты готов умереть — но сперва утолить этот душевный голод, дать пищу огню, сжигающему души.


В процессе

Пусть они упиваются победой. Пусть смотрят на свои чистые руки. Пусть считают твою боль бессильным злобствованием. Они просто не знают, на что способна настоящая ненависть… помноженная на настоящее страдание. Они не знают, что это — когда жить больнее, чем умереть, и смерть кажется величайшим искушением… недостижимым… ибо тогда и они — будут жить. Будут считать себя правыми. И ты не можешь этого изменить. Ты можешь лишь загонять себя все глубже — в тень, в отчаяние, в наркотическую зависимость, мечтая, что однажды… на исходе сил… ты все же вцепишься в их ненавистную глотку. Даже, если ценой будет жизнь… особенно если так.


...после конца

Пусть живут те, кто достоин жизни. Я — уже нет. Но я потяну вас за собой, ибо это ВЫ сделали меня недостойным и противным самому себе. И это не перекладывание ответственности — факт. Я старался… я полз к Свету, продирался через грязь, насмешки… через Судьбу. Я победил, — чтобы снова быть сброшенным в грязь за то, что остался человеком. Я упал и разбился… я поднимался сотни раз — и меня снова сбрасывали вниз. Я… устал. Согнутое дерево распрямляется, но то, что разбито, сломано, — не восстановить. Засохнет… Особенно, если ломали с таким усердием. Но я — все же человек. А они — уже нет.


После

***

Ты позволь пойти за силой,
Ты позволь не верить стали,
Чтобы горе отпустило —
Тьму и Свет смени местами.
Разбросай по переходам
Ты ошметки прошлой жизни,
Или рай намазан медом?
Или зло — служить отчизне?
«Ненавижу!» — только эхо
Повторит твой громкий крик…
А народу — все потеха,
Он же к крови не привык.
Все забудь и всех — скорее
Развенчай тот ложный миф,
Что так важно стать добрее:
Ты же истину постиг.
Зло — оно ведь с кулаками,
Только подлость правит бал.
Бей чужого, он не с нами…
Вновь — кровавый карнавал.
Вместе ненависть и вера
Заплелись в стальной клубок,
Ты не помнишь слова «мера»,
Ты от боли изнемог.
Позабудь… а хочешь — помни,
Сам себя понять не в силах.
Только замысел исполни,
Где бы после не носило.


Спустя полчаса после конца

Навалилось небо. Я — последний атлант: не продохнуть, не переложить тяжесть на чужие плечи. Обрушить потолок? Станет ли легче?

Сквозь гул еле слышной помехой разговор. Рядом кто-то есть. Обрывки слов.

... что случилось...

... два трупа...

... наши лучшие оперативники...

... нет света...

... взрывная волна...

... хуже, Великая Сила...

... он без сознания...

... опасен... силен и опасен...

... угроза... вторую дозу — не выдержит сердце, лучше уж выстрел бластера, гуманнее...


Нашли. Оказывается, мой «припадок» вырубил электричество, а так же двух оперативников и одного наемника. Тех, что пришли забрать меня.

Вот значит как: та игла со снотворным — дело рук наемника. Я очень не в форме, раз не заметил, не опередил простого, не обладающего Силой человека. Человека ли?

Всё это уже неважно. А что важно?

Важно то, что нет неба. Есть потолок, грязный и темный. А черное бездонное небо — это всего лишь мое отражение, зеркало моей души. Не небо. Не настоящее небо. Воссоздание моего состояния.

Меня заберут назад? Убьют? Важно ли это сейчас, когда давит грудь, когда каждый вдох кислорода — это боль, вся боль мира, которую я вобрал, вся скорбь мира.

Эмпатия — странная штука, она может убить, она может стать оружием. Двойственна, как и все в этом мире. А вот те, кто выбирают только одно, второе, оставляя за пределами, отказывая в праве на существования — ограниченные и слепые.

Странно, что миром тоже правят ограниченные и слепые.

Мозг — работает как никогда четко, занимаясь любимыми абстракциями, анализом, строительством остроумных гипотез. Он даже воспроизводит небольшой диспут с моим учителем, пока я лежу на холодном полу и судорожно глотаю воздух, и не могу глотнуть достаточно для нормального вдоха, а рядом стоят те, от кого я буду зависеть в будущем, если оно у меня будет. Но меня не волнует будущее...


Диспут, которого никогда на самом деле не было, рожденный нехваткой кислорода, с мастером джедаем Оби-Ван Кеноби

— Анакин, Анакин, — Оби-Ван укоризненно качает головой, — ты был нашей надеждой, нашим Избранным, как ты мог забыть долг и так пасть?

— Пасть? — повторяю я, возмущенно повторяю. Не люблю подмену понятий и громкие слова. Не люблю бутафорию. Поэтому уточняю: — Стать человеком.

— Ты был лучшим...

— Это ведь так просто.

— Что?!

— Это слишком просто.

— Объясни.

— Зачем? Все и так понятно.

— Мне нет!

Голос его набирает обороты и настраивает меня на легкомысленный лад. Лучше уж смеяться, чем заводиться от пустых громогласных фраз.

— Учитель, рыцарь джедай разве не должен быть спокойным и пребывать в гармонии с вселенной?

Оби-Ван подозрительно косится и сразу же остывает.

— Что это еще за чушь пошла?

— Ответьте на мой вопрос. Разве не должен рыцарь...

— Должен.

— Тогда почему вы орете?

Оби-Ван спокоен, и я, конечно, утрирую. Но цели достигаю:

— Потому, — ситх! — что ты меня провоцируешь. Ты вечно меня провоцируешь, особенно когда делаешь вид, что знаешь больше, чем оно есть на самом деле.

— Всё так, но почему вас это до такой степени злит? Разве пребывающего в гармонии можно вывести оттуда кривлянием и подначиванием?

— Анакин! — в голосе угрожающие нотки. Тысячу раз я слышал, как он произносит ТАК мое имя. Интересно, как бы на его месте рявкал я сам на себя? Наверное, заводился еще сильней. Или мне было бы комфортно? Надо будет подумать над этим.

— Хорошо. Если вы настаиваете: быть лучшим просто — потому что это и на самом деле просто. Задайтесь вопросом, что для этого вообще нужно?

— Потенциал?

— Нет.

— Усердие?

— Холодно.

— Веление Силы?

— О, нет!

— Я не знаю.

Ответ не полный. Оби-Ван всё знает. Вернее доктрину джедаев, что она говорит на этот счет. Он не знает, куда клоню я и что, собственно, хочу от него услышать.

Приходится помогать.

— Конечно, вы не знаете, иначе были бы этим самым лучшим и не пытались отыгрываться на мне. У вас не вышло, поэтому вы решили передать свои амбиции — ученику?

Оби-Ван безмятежен, и голос его спокоен и ровен. Но слова остаются в нем, как заноза.

— Я понял: ты специально пытаешься меня задеть, чтобы показать, что и у меня есть Темная сторона...

— Какая глубокая мысль...

— Яд, какой у тебя ядовитый тон.

— А мысль, тем не менее, очень правильна. Мир не односложный, Оби-Ван.

— Я знаю.

— Теоретически, может и да. На практике вы забываете об этом. Все забывают.

Он иронично отмахивается от меня, пытаясь поставить на место:

— Тебя отправить к Йоде? Это он у нас любит пустую болтовню загадками, причем сам — никогда не отвечает на свои же вопросы.

— А почему вы думаете, что это пустая болтовня? Может он просто ждет, чтобы вас осенило? Как того жду я?

— Вот как? Что же меня должно осенить?

— Ответ на элементарный вопрос: что нужно в себе развить, чтобы быть лучшим?

— Все просто: надо развивать потенциал, ежедневно работая над собой. И удача не заставит себя ждать.

— Не-еет. Давайте разберем проблему иначе: кто такой этот мифический лучший?

— Глупый вопрос. Тебе что — опять девять лет? Следующий вопрос, надеюсь, не будет о том, почему у людей две ноги, две руги и одна голова?

— Нет, хотя я бы послушал вашу версию, но мы опять отвлекаемся. А на отвлеченные дискуссии, простите, у меня нет времени. Видите ли, я умираю в грязном подвале.

Странное существо — человек: какое ему дело до того, грязен подвал, в котором он умирает, или чист? Когда я успел заметить окружающую обстановку, зачем сейчас о ней думаю?

— Тогда, для чего тебе все это? Почему ты мне сразу не скажешь свой вариант?

— Потому что сразу — вы мне не поверите. А доказывать сложнее, много сложнее и дольше по времени, чем вместе дойти до истины. Особенно когда у оппонента предубеждение к версии. Да мы с вами до скончания века будет только термины согласовывать.

— Никогда не замечал в тебе склонности к демагогии.

— Я вас еще удивлю. Но в другой раз. А сейчас: что такое быть лучшим?

— Делать все лучше всех.

— Правильно. А что значит — делать все лучше всех?

— Не понял.

— Конечно.

— Анакин!

— Хорошо, сформулирую иначе: кто дает оценку, что это дело сделано «так себе», а это — «лучше не придумаешь»?

— Ты сам. Другие. Специалисты.

— Правильно. Ну, как, теперь понятно, почему легко быть лучшим?

— Нет.

— Нужно просто нравиться. Себе, другим. Специалистам. Делать то, что они хотят увидеть. Значит, нужно в себе развить способность предугадывать и предчувствовать, чего от тебя хотят...

— Мне не нравится эта мысль.

— Естественно, нет. Я и не надеялся, что она вам понравится.

— Почему это?

— Потому что она честная.

— Она честная?!

— Она не прикидывается тем, чем не является. Ни одним этим громким словом, которые вы любите употреблять: долг, родина, мир, демократия, хранители, — а я ненавижу.

Эхом, печальным и обреченным:

— А ты — ненавидишь.

С вызовом:

— Да!

Настроение скачет не только у меня. Учитель снова возмущен:

— Гордиться — нечем!

— А мне, кажется, что есть чем. Я выбрал дорогу, где не буду всем нравиться. Может, вообще никому не буду. И у меня появится много трудностей. Внешне трудней пробираться, препятствий больше: злобы и зависти вокруг, и неприятия. Но зато внутри станет легче, и я не стану больше притворяться тем, кем не являюсь.

Ему тяжело это слышать. Особенно про притворство.

— Ты не джедай, — горько констатирует он.

— Я не джедай, — подтверждаю я. — И никогда им не буду.

— Ты пал, — снова обвинение. Безэмоциональное. Но от этого оно не престает быть обвинением, вот в чем штука-то.

— Нет, я стал Человеком.

— Мы говорим об одном и том же, разными словами.

— Нет. Мы говорим не об одном и том же. Чтобы это было «одно и то же» — вы должны: пережить, прочувствовать, ощутить, а потом дать названия. А так — вы произносите мертвые слова, не понимая смысла, словно запрограммированный дроид.

— Анакин! — голос учителя взметается на октаву вверх.

— Но еще не все потеряно, — вдохновенно продолжаю я. Все-таки нехватка кислорода позволяет иногда подтянуть риторику, по которой у меня были всякие отметки, и не всегда блестящие (меня подводили азарт и вспыльчивость), — вы чуть-чуть позволяете себе раздражаться. А раздражение все-таки человеческое качество.

— А как же C3PO?

— Дроид не может раздражаться, он может только имитировать ворчание, но не чувствовать его.

— Так значит, все твои провокации идут с целью очеловечить меня? Ну спасибо тебе огромное!

Иронизируете, учитель? А что вам еще осталось делать?

— Нет, я ничего не планирую.

— В этом твоя ошибка, — снова обвинение. Хотя, я тоже постарался с ними.

— В этом моя свобода. Свобода в спонтанности, в том, что ты не знаешь, что будешь делать через минуту, что чувствовать, что говорить.

— Мне грустно все это слышать. Я не ожидал.

— Во мне все это копилось долгие годы учебы в Храме. И вот я, наконец, вам говорю.

— Зачем?

— Чтобы забыть и улететь.

— Улететь? — Оби-Ван растерян. Он перестал вообще что-то понимать и стал склоняться к версии, что я сошел с ума. Что ж, возможно, он и прав.

— Не буквально улететь. Это метафора. Хотя, может, стоило и буквально.

— Ты думаешь, что Кодекс — не прав? — это его зацепило моя фраза про учение в Храме... У кого что болит, тот о том и говорит... Поэтому всплыл он...

— Кодекс? — пожимаю плечами. — Почитайте его без трепета, он же нелогичен и противоречив. Да вам это скажет любой нормальный человек, не форсъюзер.

— Вот в том и дело, что не форсъюзер, откуда ему понимать.

— Да дело не в понимании, а в догматизме. Если взять трезвомыслящего человека и дать почитать, он же в ужас придет! Да Канцлеру ничего не нужно было предпринимать, просто по ГолоНету зачитать ваш Кодекс — и всё.

— Что всё?

— Кстати, это отличная мысль, увижу Канцлера, вернее уже экс Канцлера — обязательно поделюсь с ним. Он оценит.

— Не понимаю.

— Конечно, нет.

— Анакин! Что — всё?

— Люди кинутся штурмовать Храм. Потому как Кодекс — страшная вещь...

— Ты и впрямь так считаешь?

— Во имя него можно творить все что угодно и как угодно оправдывать, просто веря в каждую букву.

— Ты, в самом деле, видишь нас такими... монстрами?

— Дроидами.

— Дроидами... в самом деле?

— В общем-то, да.

— А — Кодекс?!

— Посягнул на Святое? О да, у меня ничего святого. Так вот, Кодекс ваш хорош.

Окончательно сбил с толку....

— Я не понимаю, ты издеваешься?

— Он хорош для человека. Нравственного. Который сам оценивает, как его применять. Который чувствует. И оценивает сам. И который не тщеславен, который обуздает свою гордыню, который не будет себя считать себя выше других.

— Это ты, что ли?

— Саркастические нотки? Яд, которым упрекали меня вы? А зря, я не такой человек. Такой человек — идеал. А идеалом, в отличие от «лучшего», быть сложно. Потому что тут уже мало казаться, надо быть.

— Софистика.

— Ну хорошо, идеалом тоже можно показаться. Ладно, не идеал, близкий к нему... чувствующий, нетщеславный человек...

— Обязательно чувствующий?

— Мне кажется, что это неправильно всех судить строго по букве закона, особенно таких противоречивых законов... каждый случай индивидуален, обусловлен различными обстоятельствами... Нет, тут нужно именно переживать. Ощущать...

— Переживать?

— А как вы иначе будете выносить оценку, если не будете чувствовать? На основе логики, что ли? Не вы ли мне говорили, что логика порой обманывает.

— Лучше бы я был вообще немым.

— О, еще чуть-чуть и вы начнете понимать меня.

— А именно?

Я улыбаюсь:

— Лучше бы я вообще не рождался бы...

— Анакин! Все происходит по Велению Силы.

— Да? — ехидно.

— Да! Каждый твой шаг — это Сила.

— Вот как? Значит мой выбор Темной стороны — это тоже ее веление? — еще более ехидно.

— Не думай, что я не ждал этого вопроса. Нет, конечно.

— Почему нет? Где логика?

— Логика обманчива.

— Ну, надо же...

— Темная сторона — это...

— Сейчас опять пойдет теория. А практики, учитель, вы и не знаете. В отличие от меня.

— Анакин!

Кажется, на этот раз я его разозлил... Если бы у меня был красный меч, представляю, чем бы все это закончилось.

Умирать, даже в мыслях — неприятно, а я сейчас не в форме, чтобы победить.


Спустя полчаса после конца

Внутри рождается смерч.

Вне меня, словно на другом конце вселенной спокойно рассуждают о гуманности применения более сильного психотропного средства.

Мысли отдельно, сами по себе. Чувства отдельно. Ощущения — как сквозь сон.

Я лежу на холодном гранитном полу. Но я же смотрю на всех откуда-то сверху, и хотя недавно я вырубил все лампы, я прекрасно всё вижу.

Белое запрокинутое лицо, мое лицо. Я уже не дышу. Перепуганные люди и алиены, в прошлом — мои коллеги по стороне Силы, пытаются что-то сделать. Ну да, им для нового суда нужен живой человек, а не мертвый. Несут кислородную маску и надевают мне на лицо.

Проиграл?

Бежал из Корусканта, пытался найти «Нубиан», спасти, помочь, сбежать. Жил ради этого. Играл в палате в человека, на которого стало действовать лечение, возвращающегося на правильную сторону Силы, играл с остановкой сердца. Запрещал себе чувства, чтобы получить их. И проиграл.

Планирование именно этим и хуже спонтанности... Тем, что ждешь результата, а если получаешь провал — то хочешь одного: умереть.

Во мне растет смерч, на смену апатии приходит неконтролируемая ярость, которая и обрушивает потолок.


Белый цветок

***

Я буду с тобой,
Ты только скажи.
Я буду с тобой,
Где нет места лжи.
Останусь с тобой,
Когда гаснет свет.
Я стану водой,
Коль воздуха нет.
Я стану жарой
В прохладе тени.
Я стану слезой —
Меня оброни.
Пусть буду я всем,
Что хочешь сказать:
Зачем, ну зачем
Нам двоим умирать?


За четыре месяца до конца

Мне вкололи успокоительное, и эмоции разом снялись.

Врач нахмурен. Его не предупредили о беременности, срок малый, никто еще не знает. Он беспокоится, что может повредить...

Может повредить...

Истерика прекратилась разом, я даже улыбаюсь. Но где-то внутри меня живет заноза. Она не даст сделать из меня послушную куклу.

Из Набу прислали Советника Королевы. Там уже все знают. Быстро же поставлена у нас связь.

Я должна... я должна покаяться за свой сектор, за Канцлера, объявленного вне закона. И из-за чего? За принадлежность к какому-то примитивному верованию? Архаичному? Только потому, что адепты этого направления в свое время были врагами джедаев? Пока те их не уничтожили?

Мир сошел с ума.

Канцлер убил трех магистров, а Винду не смог.

Если бы смог, джедаи были бы вне закона. И...

Сжимает сердце...

И Анакин был бы свободен...

Как близко. И как далеко...

Он под арестом. Предприняты чрезвычайные меры по охране, и к нему не пробиться. Никак. Ни силой, ни подкупом.

Разве что только объявить о правах.

Они не посмеют разлучить семью.

Права семьи — превыше всего... пусть они его исключат из Ордена.

Подумаешь — наказание.

Я. Буду. Бороться. Чем бы меня ни кололи. Пусть сейчас я могу только улыбаться в ответ и не могу произнести ни слова, не могу встать с кресла — я буду бороться.


Спустя час (четыре месяца до конца)

Отпустило. Успокоительное отпустило.

Я закрылась в ванне. Надеюсь, что хоть здесь нет камер.

Хочется стучать головой о белую мраморную плитку. Розовые прожилки камня — на них капли крови будут изумительно смотреться.

Правда я бы предпочла кровь магистра Винду, магистра Кеноби и нового Советника Набу.

Моя свита встревожена. Я вижу, как им не нравится обстановка, как им не нравится этот Советник. Я знаю, что я могу заставить их делать, что хочется мне, а не что приказывают с Родины.

Но я взяла паузу.

Совет Верных собирается на экстренное совещание. Там будет и Совет джедаев. Они станут обсуждать создавшееся положение.

Республика обезглавлена. Нужны новые выборы. А еще не закончилась гражданская война. Чтобы не допустить разброд, нужен временный правитель, или кабинет правительства. Что и хотят сделать бывшие Верные Палпатину сенаторы. Вот так и случаются перевороты.

Противно. Чем они лучше? Да, Кос Палпатин мне в последнее время все меньше и меньше нравился, мне было неприятно видеть, как некогда достойный гражданин прибирает к рукам все больше власти и рвется к абсолютному царствованию. У меня, лично, другие понятия о том, какая форма власти должна быть в республике, какие ценности.

Но эти новые ничем не лучше. Они тоже рвутся к власти под личиной истинных демократов, и у меня чистота их негодования вызывает сомнение. Так же о своей пламенной любви к демократии заявлял и бывший Канцлер. На которого теперь повесят всё. И в чем он был виноват, и в чем не был.

А заодно под подозрением окажется наш сектор. Под нелепым предлогом — Набу вытеснят из сферы влияния.

Неприятно. Поэтому тут Советник. Которого ждут на совещании.

Зачем туда иду я? Мне и так противно смотреть на них, особенно на джедаев, которым в прошлом я даже помогала. Я иду, так как надеюсь, что там пойдет вопрос о степени наказания сообщникам. И надеюсь, что смогу выторговать в обмен за свою отставку тебя, любимый.

Я не верю. Я надеюсь...

Это их последний шанс... для того, чтобы купить мою лояльность.


Спустя четыре часа

Совещание было коротким. Я, как это обычно и бывает, произвела эффект. Думаю, даже то, что пожилой Канцлер убил трех лучших джедаев, не вызвало такого шока, как мое заявление. О том, что мы женаты, милый. О том, что у нас будут дети.

Лица поплыли. Как это было весело! Лица поплыли у всех. Самым первым поплыл Советник Набу, мастер Кеноби, и почему-то Бейл Органа. У остальных появилась брезгливость, словно я внезапно стала чумной.

Совещание на высшем уровне вмиг перестало таковым быть. Заговорили все разом, и не сразу догадались отключиться от камер. И первые пятнадцать минут этот ор и мое заявление транслировали по ГолоНету.

Как я хохотала потом, когда они опомнились. Кто-то побежал выяснять, можно ли удалить запущенную «информационную бомбу» из новостных лент и вообще засекретить.

Поздно!

Они сочли, что я схожу с ума. И я все придумала... Даже отправили на экспертизу, проверить: действительно, ли я жду детей, и ты ли отец.

Теперь, милый, не отвертишься: экспертиза показала, что ты!

Советник заперся в моем рабочем кабинете: связывается с Набу. Ждет подтверждения: действительно ли мы официально женаты.

Как они напуганы!!

Я впервые за эти дни весела. Я знаю, что мы победим.


Спустя час

Веселье продолжается! Приходил Органа. Много и нудно говорил.

Короче: предложил руку.

Наш брак аннулирует, и задним числом распишут меня с ним. И тогда —

Тупик кончится.

Я дам интервью бульварному ресурсу, что ревновала его к Мон, поэтому наговорила ерунды. Бульварщине не поверят, но пойдут сомнения, и новая волна сплетен поглотит мою первую сенсацию.

Умно... Молодцы... Нашли выход.

А я поняла, почему он так отреагировал...

Бейл, Бейл... ты зря доверился мне.

Я же политик. Я привыкла пользоваться преимуществом. А расположение альдераанского сенатора — это крупный козырь. В моей игре.


Спустя два часа

Болит голова. Наверное, первого, кого я прикажу убить — будет тот Советник. Устроил сеанс голосвязи с Тидом. Королева и моя семья наперебой убеждали меня принять предложение Альдераана. Говорили о долге и о том, что таким образом я снова верну доверие к нашему региону. Набу ведь все считают мятежным сектором. Потому что Канцлер был оттуда.

Тебе вредно. Ты должна. И все в таком духе.

Я знаю, что я должна.

Спать. Завтра суд.


Расшифровка звуковой дорожки с датпада капитана Тайфо, датировано сутками спустя.

Я сопровождал госпожу Наберрие на судебное заседание по делу Анакина Скайуокера. Проводили его в большом историческом зале Сената, там, где впервые была объявлена наша Республика. Место выбрали не случайно. Все должно было подчеркнуть, кого и за что судят.

В коридоре к нам подошел сенатор Органа. Поклонился и поцеловал руку госпоже. Но приветствие этим не ограничилось: он оставил ее ладонь в своей.

— Не ходите туда, Амидала, — как показалось мне, печальным голосом произнес он, гладя ее руку, – не надо. Вы растравите себя, только. Вам будет тяжело, а в вашем положении — это вредно.

Госпожа сенатор резко выпрямилась, освобождаясь от него. И, не говоря ни слова, пошла дальше.

— Тем более что вас туда не пустят, — с отчаянием крикнул он ей вслед, — и, когда я слегка отодвинул его и направился за ней, почти прямо мне в ухо пробормотал, — зачем, зачем она раскрылась?

У дверей в зал была охрана, и как предсказывал сенатор Альдераана, нас не хотели пускать.

Попробовал бы хоть кто-то не пустить куда-нибудь мою госпожу!

Ей удалось пройти...

Не дальше двух метров. Потому что к нам подошел джедай.

Я узнал его, это был магистр Кеноби. В прошлом мне доводилось работать с ним, когда его прислали отвечать за безопасность миледи.

Рыцарь взял ее под локоть и вывел в коридор.

— Суд еще не начался, Падме, — тихо сказал он, — и не начнется, если ты останешься в зале.

— Я. Имею. Право. Там. Быть. Я. Его. Жена.

— Да. К сожалению. Твое вчерашнее заявление... Падме, я очень люблю Анакина, но то, что ты сделала... Что ты сделала!

Эмоциональность от джедая? Я был поражен. Вообще-то он был учителем Скайуокера, и, наверное, ему тоже было нелегко. Но госпожу стенания рыцаря ни тронули.

— Что я сделала?

— Падме, пойми, поверь, я приму все усилия, чтобы его спасти. Я убедил магистров не упоминать на суде о вашем браке.

— Это и есть помощь?! — возмутилась сенатор Наберрие, и в голосе ее зазвенела сталь. — Да ты одним махом лишил его гражданских прав и смягчающих обстоятельств.

— Ты влюбленная женщина, поэтому необъективна. Если бы передо мной стояла не жена Скайуокера, а сенатор Амидала, мне бы не пришлось напоминать ей, что такое для государства неучтенный форсъюзер.

— Он в первую очередь человек, а у человека есть гражданские права. Именно их вы и защищаете, джедаи.

— Ты не понимаешь. У нас нет прав. Таких прав, как у обычных. Пока ты в Ордене, ты больше чем гражданин. Тебе позволено многое, а многое не позволено. Ты не можешь делать то, что делают другие: голосовать, владеть собственностью.

— Из Ордена же уходили. Граф Дуку.

— Именно из-за Дуку никто сейчас не позволит уйти Анакину. Он потенциально опасен. Неучтенный форсъюзер, да еще и обладающий властью (твоей властью), прости, второго Дуку нам не надо. Потом, если он связан с Палпатином, то это очень серьезная угроза для нас — отпустить и его. Тогда они объединятся. К тому же, мы должны проверить, сообщник ли он.

— Весьма глупо. Если бы вы отпустили Анакина и устроили наблюдение — тогда бы точно смогли ответить на этот вопрос. И даже больше, в случае подтверждения своих подозрений — смогли бы взять бежавшего Канцлера. Или вы не хотите его арестовать?

— Прости?

— Почему Мейс Винду не убил Палпатина? Чтобы вы могли его ловить еще десять лет, как своего мифического Дарта Сидиуса? Вам выгодно иметь врага?

— Это не так. Мы бы хотели, чтобы Канцлер был под арестом.

— Как Анакин?

— Да.

— В чем же его вина, за что вы его держите? За собственные подозрения?

— Он связан с Палпатином.

— Но связь между ними не доказана? Ведь не доказана? У вас только подозрения?

— Признаний от Анакина пока мы не добились. Сыворотка правды на него не действуют.

– А может, просто ему не в чем признаваться?

— Падме, он должен ответить за некоторые свои поступки. Это не суд, а скорее наше джедайское дознание, внутреннее дело. Тебя бы в любом случае туда не пустили. Мы должны выяснить насколько далеко он зашел. Можно ли его вернуть.

— Куда вернуть?

— С Темной стороны Силы.

— ОТКУДА?

— У каждого из нас есть два я, два голоса. Темная и Светлая сторона. Джедаев учат с детских лет не слушать голос Темной стороны. Он соблазнителен, он нашептывает, он выжидает. Гордыня, желание владеть чем-то — это его работа. Очень легко поддаться. И очень трудно перестать его слушать, вернуться назад. Судя по всему, Анакин подчинился ему. Известие о том, что вы три года женаты и ждете детей, усугубило положение моего бывшего ученика. Значит, он давно отринул Кодекс. Значит, он давно не с нами. Получается, что он был шпионом Палпатина в Ордене. Скорее всего, из-за этого многие наши операции были сорваны. Из-за этого погибло много джедаев.

— Вы бредите, магистр?

— Увы, нет, Падме.

— Да вы просто хотите на него повесить все свои провалы. Точно так же как мои коллеги сейчас всё вешают на бывшего канцлера. Вы мне еще скажите, что этот Сидиус — на самом деле Кос Палпатин!

— Да.

Госпожа запрокинула голову и расхохоталась.

— Падме, не надо.

— Вы считаете меня дурой?

— Нет, с чего вы взяли?

— Оби-Ван! Политика — это такая сфера деятельности, в которой ты становишься публичным человеком. И будучи им, никак не можешь позволить себе второй жизни, о которой никто ничего не будет знать. Ты всегда под наблюдением, все двадцать четыре часа в сутки.

— Тем не менее, вам удалось скрыть свою личную жизнь от всех. И шокировать нас, Падме.

— Вас, может быть. Но не своих людей, — госпожа повернулась ко мне, — Тайфо, вы знали, как часто бывает у меня рыцарь джедай Анакин Скайуокер?

— Да, миледи. Мы все знали, что вы женаты.

— Видите, рыцарь. А у Канцлера еще меньше свободы. А так как ни один его помощник под дознанием не выявил себя как сообщник — двойная жизнь Палпатина становится всего лишь бредовой идеей. Вашей.

— Вы не знаете, на что способна Темная сторона.

— И на что же?

— На всё. Например, внушить определенные иллюзии. Повлиять...

— Скажите моему мужу об этом... Может, ему удастся повлиять на всех вас?

— Падме! Его лишили способностей. Иначе бы мы не справились с ним... Его пришлось обезвредить.

Не знаю, что почувствовала госпожа, но я невольно сглотнул. Хотя, всего этого следовало ожидать.

Внешне сенатор Наберрие оставалась спокойна. Но в ее голосе появилось столько надменности и холода, что джедаю стало не по себе, и он начал оправдываться, быстрыми короткими словами.

— Как обезвредить, отвечайте!

— Ничего незаконного, Падме.

— Вы его накачали лекарствами? Думаете излечить от Темной стороны? От меня? От желания — жить?

— Мы его спасем.

— Вы ему мстите. И это называется правосудием? Не будет никакого правосудия! Да я и не надеялась на него. Иначе бы с заявлением подождала бы до суда. Ваш суд его убьет.

— Джедаи не мстят, Падме. И мы его спасем. Я его спасу. Я обещаю. Я добьюсь этого.

— Спасешь от него самого? Сделаешь своей бледной копией?

— Падме.

— Я не позволю...

— Падме, остановись. То, что ты делаешь опасно. Не вынуждай применять к тебе меры.

Я положил руку на бластер. Госпожа усмехнулась:

— Ты мне угрожаешь, Оби-Ван?

— Нет, я тебя предупреждаю. Откажись от него. Заяви, что была околдована и сама не понимаешь, как вы расписались. Выйди за Органу.

— Что-о-о-о-о?!

Кеноби заговорил еще быстрее, еще тише.

— Падме, Набу тебе не поможет. Зато Альдераан сможет. Бейл подделает тесты.

— Ничего не понимаю. Какие тесты?

— Есть большая вероятность, что дети унаследует от отца Силу. И тогда у тебя их отберут. Если ты будешь протестовать — могут признать невменяемой. А Бейл, сможет обуздать своих медиков, там чуть иное отношение к королевской семье.

— Шантаж? Значит, вот как Орден вздумал мне угрожать.

— Никто ничего не знает. Это моя инициатива. Даже Органа не в курсе.

— Я не верю.

— Падме, никто пока ничего не предпринимает по одной причине: слишком маленькая вероятность, что у одаренного — дети будут одаренными.

— Тогда почему...

— Тише... я видел сон... у тебя будут близнецы: девочка и мальчик. Они будут менее сильны, чем отец, но все же сильнее всех магистров, всех ныне живущих джедаев.

Госпожа испуганно положила руку на живот.

— Зачем ты это делаешь, Оби-Ван?

Рыцарь дотронулся до ее руки, лежащей на животе. Еще несколько минут назад эту же руку гладил вице-король Альдераана.

— Я люблю его. И хочу выполнить хоть одно его желание. То, что могу, выполнить. Если бы я знал, что ты собираешься делать, я бы предупредил. Ты бы получила поддержку семьи, но теперь... твое признание на Совете... это — ошибка.

— Так ты знал?

— Ты сама говорила, что политики — публичные люди. Я знал. Но закрывал глаза. Это тоже моя ошибка.

— Ты винишь меня?

— Падме!

— Ты винишь меня!

— Да...

— Вот какую роль вы все мне отводите. Но вы плохо меня знаете.

— Угроза?

— Да!

— Падме, прошу. Не делай ошибок. Откажись, если любишь его.

— Предай, хочешь сказать? Почему ты так боишься за меня? Кто и что я тебе?

— Что я могу для тебя сделать? — голос джедая стал замогильным. На подозрения госпожи он не ответил.

— Многое. Например, ты можешь принести мне записи заседаний суда. Думаю, их транслировать не будут. Скорее, сделают потом нарезку и пустят одним роликом.

— Да... я могу... по крайней мере, ты не будешь сюда прорываться и, возможно, успокоишься. Я готов нарушить внутренний приказ ради тебя.

— О нет, Оби-Ван, не обманывай себя. Не ради меня. И даже не ради Анакина. Ты все это делаешь ради себя. Все мы эгоисты. И твои поступки целиком эгоистичны.

— Ты не права. Но я не обижаюсь. Тебе тяжело.

— И все равно: ты делаешь это, чтобы избавиться от себя, от своих сомнений. От угрызений совести. Поэтому, избавь меня от чувства вины за твои проступки и от благодарности. Ты презираешь меня.

— Как я могу, мы были друзьями.

— Ты использовал дружеские отношения для своих целей. Я — для своих. Давай без лицемерия.

— Ты хочешь сказать, что я и Анакина не люблю? Что я просто заглаживаю свою вину, потому как оказался плохим учителем?

— О, нет! Анакина ты любишь. Даже очень. Иначе откуда эта ревность ко мне?

— Что ты такое говоришь! Ты и впрямь невменяема. Тебе уже кажется то, чего нет и быть не может!

— Разве?

— Падме!

— Жду с записью, Оби-Ван. Я знаю, что ты ее принесешь. До встречи.

Рыцарю оставалось только поклониться.

— Не надо меня недооценивать, — процедила сама себе госпожа, и я не знаю, слышал ли это рыцарь–джедай.


Час спустя

Капитан Тайфо попросил разрешения поговорить со мной.

Я знаю, что он мне скажет. Ведь только что я прогнала Советника.

Небольшое волнение и злость. Когда же наступит вечер? Вечером придет Оби-Ван.

Я считаю минуты, но время застыло. Я дважды требовала проверить часы за последние пять минут — мне все кажется, что они не работают.

Надо взять себя в руки.

Капитан держится молодцом, хотя на деле весьма встревожен.

— Миледи, — говорит он, — мы получили беспрецедентный приказ с родины...

— Мне предъявлено обвинение в соучастии?

— Слава Силе, нет!

Это их просчет... боятся. Как они меня боятся. Как они всего боятся.

На лице возникает презрительная ухмылка.

— Я слушаю, капитан. Что за приказ вы получили?

— Взять вас под домашний арест, так как Королева Джамилла, под давлением вашей семьи, разумеется, опасается за ваше здоровье. Нам предпринято давать вам успокоительное, незаметно подмешивая в еду. Столько, сколько потребуется, не считаясь с последствиям, не считаясь с вашей беременностью. Я скажу больше, они бы хотели, чтобы ее прервали, и если этому поспособствуют препараты...

Во мне закипает что-то на самом деле страшное, впервые за эти дни, перебивая отчаяние и безнадежность. Оби-Ван, ты мне говорил о Темной стороне. Это был детский лепет невинного дитя, по сравнению с тем, что стало зарождаться во мне сейчас.

— Довольно, — перебиваю я Тайфо.

— Миледи, здесь у вас нет предателей. Мы все за вас. Мы приняли решение, подчиняться вам, что бы нас за это не ждало дома.

— Почему? — резко спрашиваю я. Я не должна всем верить. Даже бывшим друзьям и соратникам.

Но капитан искренен как никогда. И говорит правду.

— Королева Джамилла слушает центральную власть. А вы нет. Но разве не центр приказал нам ждать, тогда, когда гибли мирные люди, разве ваше ослушание не привело к освобождению Набу? Разве Джамилла решилась бы на такой поступок? Госпожа, мы верим в вас. Ваш выбор не может быть неправильным. Если вы не подчиняетесь, значит, и мы тоже.

— Благодарю, вас Тайфо, — это я произношу теплее, чем следует, и у капитана появляется странный блеск в глазах. Неужели слезы? Или это у меня слезы?

Не раскисать.

Капитан решается сказать еще одно:

— Миледи, кроме того: все мы считаем нынешние действия в отношении Анакина Скайуокера, даже если он и виновен, безнравственными. Так что всецело мы в вашем распоряжении.

— Отлично, капитан.

Я жду, видя, как капитан колеблется. Он хочет дать совет мне. Я улыбаюсь, одними уголками губ, и он, наконец, произносит:

— Миледи, я сегодня слышал ваш разговор с Оби-Ваном. Он придет вечером. Стоит ли у него просить помощи и защиты от родины?

— Нет, — тон мой властен и непререкаем, но возражения следуют.

— Но он беспокоился за детей. Хотел выполнить желание своего ученика...

Придется объяснить сразу. Чтобы в будущем у капитана не возникало желаний доверять врагам.

— Нет, Тайфо, он хотел не этого. Он боялся одного: если им удастся вернуть мужа, — голос мой дрогнул и вновь зазвенел сталью, — вылечить от Темной стороны, то представьте себе, что будет, когда он обнаружит среди новых падаванов своих детей? Боюсь, что он «заболеет» на самом деле...

На лице капитана проявилось омерзение.

— Так вот чего боится Кеноби.

— Да. И для него — если дети не родятся, пожалуй, будет выходом. Шансом.

Да, я знала, что мастер Кеноби не причастен к выдумке моих сородичей, но так же знала, каковы истинные мотивы у его нежелания видеть моих детей джедаями.

И вот в этом мы только и совпадали. Я тоже не хотела их отдавать Ордену.

И не отдам. Как и тебя, любимый.


Спустя пару часов

Навалилась тоска. Я не могу больше убеждать себя, что ты на очередной миссии и скоро вернешься домой. Я знаю, что не скоро. И я начинаю бояться, что не вернешься.

Сохнет в горле, тяжелеют руки. Еще минута без тебя. Ты рядом, ты здесь на Корусканте и ты так далеко.

Увидеть тебя. Прильнуть губами. Вдохнуть воздуха.

Больно, как же больно ждать, безнадежно ждать. Секунда за пять лет.

Каждый звук воспринимать с надеждой, каждый мелькнувший за окном аппарат принимать за твой истребитель. И каждый раз умирать, понимая, что это не ты.

Я начинаю раскисать, любимый. Я слабая. Я очень слабая без тебя. Без тебя. Без тебя.

Без тебя.

Удар сердца: без тебя.

Трескаются губы: без тебя.

Задыхаюсь: без тебя.

Выжженная пустыня не ждет так дождя, как жду тебя я.

Иррационально, зная, что ты не можешь прийти.

Кресло, ты любил сидеть на нем, глядя, как я сплю.

Площадка на террасе: ты сажал туда свой истребитель, я выбегала навстречу и обхватывала тебя своими руками, пытаясь задержать, удержать, защитить, отдавать всю себя, любить.

И любить.

Видимо недостаточно старалась.

Каждая вещь напоминает о тебе, каждая вещь тоскует по тебе. И я задыхаюсь среди вселенской тоски.

Я пытаюсь задремать, но и во сне ты ускользаешь: всякий раз, как я подхожу к тебе — мне не рассмотреть твоего лица. Если бы ты отверг меня — мне бы не было так больно.

Если бы ты не любил меня, мне бы не было так больно.

Если бы ты был рядом, мне бы не было так больно.

Проходит еще одна секунда. Такой длинный день.

Еще один день без тебя.

У меня небольшой выбор: умереть или увидеть твою смерть. Мне не оставляют выбора, как сражаться за нас.

Я хочу жить. Я хочу, чтобы ты жил.

Я хочу пробраться на суд и крикнуть, что люблю тебя.

Слышишь? Я люблю тебя!

Твоим небом.

Твоим полетом.

Воздухом обнимаю, солнечным лучом обжигаю тебя.

Ветром прохожу мимо. Если позовешь — обволоку ветром. Буду рядом, если позовешь.

Если отвергнешь... буду рядом... я твое небо... я твой воздух...

Я всегда рядом, даже когда меня рядом нет. Просто помни, просто знай.

Я всегда берегу тебя, любимый.

Если я тебе нужна, то, знай, я рядом.

Позови, когда станет невмоготу.

Позови, когда будет нечем дышать.

Позови,

И я приду.

Позови.

И просто знай: вместе — мы победим.


В суде

Его лицо бледно до синевы, но он не выглядит сломленным. Напротив, — такое чувство, что он знает нечто, неведомое нам. Смотрит сверху и презирает.

Когда мой любимый ученик, мой друг и брат, успел стать таким фанатиком?!

Поднимаюсь и выхожу из зала — в коридор, в ничто, в отрешенность — куда угодно, лишь бы сбежать. Я — джедай. Наверное, я стал рыцарем слишком рано — мне было трудно смириться. Со смертью Квай-Гона, с тем, что уходят самые лучшие, с тем, что моя инстинктивная привязанность к ученику — порок, который надо прятать ото всех. И, особенно, от него. Не спрятал — и он сумел-таки меня обмануть. Воспользовался слабостью — и нанес удар неожиданно. Так, что от его предательства рассыпалась кусками и моя жизнь — да, что там жизнь! Это — не рыцарские слова, но мне, похоже, плевать на рыцарство и кресло Магистра, потому что в джедае Кеноби как-то неожиданно проснулся простой парень Бен, который хочет отбросить контроль и кататься по полу с воплем: «Почему?!!!».

…Почему ты нас предал?
…Почему упорствуешь в заблуждениях?
…Почему… Сила, ну почему ты мне не сказал?!!!
От этих мыслей я холодею и понимаю: с другими учителем Анакин мог бы удержаться. А я — я слишком любил, чтобы быть беспристрастным. Я и сейчас — слишком человек, а не джедай. Может, поэтому мне так близки аргументы Падме? Его жены.

— Оби-Ван! — Винду нагоняет меня на середине коридора. Почтительно склоняю голову, хотя внутри все сжимается от… что же это за чувство? Неужели — страх? Да нет — опасаюсь, что хуже. Опасаюсь, что это — настоящая ненависть.


«Почему ты пошел в этот день к Канцлеру? Почему не позволил мне побыть слепым еще хоть день… месяц… сколько-нибудь?!!»

Что за чушь! Он же не виноват, что Анакин — предатель.

Стараюсь перестать думать над тем, кто же виноват.

— Магистр Винду, — равнодушие дается титаническим трудом. Но — обманывать можно обычных: Мейс знает, что этот лед в голосе — лишь тонкая корка над жерлом вулкана.

— Ты играешь против себя, рыцарь Кеноби. Твой уход слишком многими воспримется, как признание вины.

— Можно подумать, то, что я ОСТАНУСЬ, здесь что-то изменит, — горечь все же прорвалась в голос. Горечь — вот то чувство, которое я так полюбил за последние дни. Единственная из отрицательных — ну, условно отрицательных! — эмоций, еще позволенная джедаю.

— Ты его проворонил.

— Я знаю свою вину.

— Твой ученик связался с ситхами — и не раскаивается. Его гордыня только утроилась за прошедшие годы.

— Я знаю.

— Его невозможно контролировать.

— И вы предлагаете его сломать? — сам не ожидал от себя подобного яда. Винду отшатывается.

— Оби-Ван!!!

— Я. Знаю. Свою. Вину. Знаю, что буду следующим. Знаю, что провалился как наставник, и мне больше нет доверия Совета. Знаю, что проглядел ситха под своим носом… а еще — я знаю, что все равно не желаю ему зла.

«Потому, что люблю».

— Мы все — желаем Анакину добра. Когда он вернется к свету…

— Если вернется, — вы это хотели сказать, Магистр? Не играйте со мной, — я слишком устал от притворства. А если — нет?

— Оби-Ван! Ты и сам — опасно близок к Темной стороне! Как ты можешь такое предполагать?

— Разве я не обязан предполагать худшее, думая о ситхах?

— Сейчас — ты думаешь о джедаях.

— А разве я не прав? Разве не Совет стоит за приказом из Тида?

— Ты забываешься, Мастер Кеноби!

— Сомневаюсь — что «Мастер» — надолго, уважаемый Магистр. Она — беременная женщина!

— Она — слишком непредсказуема.

— Она — ждет ребенка… детей. Разве хранители мира могут рисковать не рожденными жизнями?

— Ставки слишком высоки. Сенатор уже наломала достаточно дров.

— Не сомневаюсь. Но она — жена и мать, это многое оправдывает.

— Вот как ты заговорил, джедай.

— Я виноват. Анакин — виноват. Может — и Падме виновата, — я уже не знаю, есть ли кто невинный в данной ситуации. Но мы, джедаи, отстаиваем право на жизнь — а сами начинаем карать. Не видите противоречия?

— Нет. Это ты слишком увлекся софистикой.

— Дети здесь не при чем! Может я — скверный джедай. Но я не позволю рисковать их жизнями ради политики.

— Ты? Не позволишь?

Встретить взгляд, не дрогнув.

— От моих жизненных принципов остались ошметки, но этот — все-таки выжил. И мне практически нечего терять.

Мейс медленно кивнул головой:

— У тебя срыв. Так бывает и с лучшими. Попрошу сдать мне твой лазерный меч — для взаимной же безопасности.

Так ожидаемо, что я сам вдруг напоминаю себе Анакина! Неужели у меня такая же волчья усмешка? Отцепляю от пояса меч — в свете моих душевных терзаний этот жест лишен всякой символичности. Просто игрушка. Разобрать–собрать–сделать новый. Всего лишь механическая работа — без символизма.

— Хорошо. А теперь — вернись в зал. Это твой долг — посмотреть на то, чем закончилась твоя неосмотрительность. Возможно, тогда ты… или вы опомнитесь, и перестанете так слепо следовать чувствам.

Молча поворачиваюсь и иду к дверям, из которых только что вышел. Винду с обоими мечами следует сзади, как конвой. Что, боится, будто я убегу, и суд над Скайуокером пройдет без присутствия ВСЕХ его наставников? Будто я не передам запись Падме, и она не «прочувствует» своей неосмотрительности?

Облако яда, как муть, поднимается со дна души. Чувствую, что Мейс крепче стискивает рукоять оружия — но не поворачиваю головы, чтобы проверить. Незачем.

А его слова про «чувства» прозвучали почти пародией. Пародией на джедайскую формулу для единения с Силой.

Вероятно, я — еще больший еретик, чем мой падаван. Он, по крайней мере, уже не джедай.


Вечером

Я пересматриваю первые эпизоды.

Без звука.

Несколько секунд.

Жадно впиваюсь в лицо. Смотрю и не могу оторваться.

Анакин. Мой, Эни.

Бледнее, чем обычно.

Но тот же. Может, тебя лишили Силы. Может, тебя лишили возможности проявлять агрессию. Но тебя не лишили самого себя. Я вижу усмешку. Я вижу иронию. Я вижу тебя.

И я вижу твою ненависть. Они тоже ее видят. Они боятся тебя. Они боятся меня. Они боятся НАС.

Они боятся НАС больше Канцлера.

Поэтому пытаются разлучить, разбить.

Развести.

Но чем сильнее они нас боятся, тем сильнее мы, любимый.


Спустя десять дней

Он похудел, осунулся, но не выглядит сломленным. Джедаи совершенно правы, настаивая на закрытом заседании: так никто не увидит лишнего. Ни его гордой осанки — разве так выглядит виновный человек, сломленный обстоятельствами, общественным презрением? Нет, он несет себя, как знамя, милый Анакин, моя вечная любовь. Я знала, кому отдаю свое тело и душу — не инфантильному мальчику, трижды в день колеблющемуся между «да» и «нет», но — воину. Прирожденному вожаку, рожденному, чтобы править. Он и теперь выделяется среди них. Смотрит прямо и открыто, а судьи опускают глаза. Не могут вынести Тьмы? Хочется смеяться. Я бы смеялась, если так не хотелось бы плакать. Слепцы! Закрывая глаза — вы и живете во Тьме! Игнорируя часть правды, вы искажаете мир, — и смеете называть это справедливостью?!

На корпусе считывателя остаются следы, так я сжимаю его пальцами. Не могу! Не могу спокойно наблюдать, как Анакин, шатаясь от слабости, ясным голосом отвечает на обвинения перед теми, которые никогда его не оправдают — уже осудили. Он мог бы предать Канцлера... упасть на колени... вымолить прощение. Сказать, что был слаб и поддался соблазну ситха... о, он же так силен, этот гипотетический монстр! Промывает мозги на расстоянии, выворачивает души... в одиночку чуть не разрушил целую Республику!

Лицемерные слепцы!!! Если дерево выгнило изнутри, его повалишь, даже ткнув мизинцем! Именно это Энекин и говорит в ответ на их нападки — и тем самым подписывает себе приговор. Я вижу. Как сжимаются губы у этой пародии на судей — у людей. Никогда не знавших любви и, видимо, лишь читавших о сострадании и привязанности. Куклы! Фарфоровые куклы такие же светло-безупречные в своей застывшей идеальности. Ни одной слабости. Ни пятнышка грязи — на виду. А тех, кто отказывается скрываться... о, тех они карают без пощады!

Ненавижу! — сказала, и сама испугана силой эмоции.

Никто — не увидит. Ни моего горя, ни исколотых иглами рук Энекина. Они твердят о гуманности, но то, что они делают — пытка, физическая и моральная. А он... он видит, что прощения не будет — и из последних сил смеется над этой пародией. Фарсом, в который превратился суд. Милый! Как бы я хотела стать там, рядом с тобой. Позволить судьям увидеть и мою Темную сторону, жены, матери, защищающей свою любовь и счастье. Но — у них нет чувств. Они уже покушались на моего ребенка... детей... равно как сейчас крадут жизнь у моего мужа. Они уже украли способности, затравили химией — и называют это «справедливостью»?

Неожиданно прихожу к мысли, что Канцлер был прав: нам всем нельзя без перемен, а Галактика была бы куда лучше без Ордена Джедаев. Чище, без его лицемерной белизны, скрывающей пустоту смерти под светлым покрывалом невинности.

И они произносят приговор. Я ожидала худшего... но все равно — это шок. Медленное умирание — переделка... планшет выпадает из рук и раскалывается на куски. Это — последнее, что я вижу перед потерей сознания... и прихожу в себя уже в лазарете.


Спустя неделю

Это неправильно, неправильно, неправильно!

Я, задыхаясь, иду по зданию Сената. Давит. И душно. Будет дождь.

Как же все это неправильно.

Так не должно было быть!

Они убьют ее.

Неужели они посмеют? Высшая ценность — жизнь. Не это ли нам начинают талдычить чуть ли не с рождения.

Очередной разговор с Мейсом Винду и магистром Йодой. Слова, слова, слова.

Смерти нет. Высшее благо. Минимальные жертвы...

Мутит, как же меня мутит.

Я ненавижу их. Мне уже не страшно. Я не джедай. Я человек, чей мир рухнул.

Как же трудно жить без цели. Невыносимо. Пустота. И приходят мысли. Вот эти мысли. Я не могу погрузиться в медитацию. Я просто не могу: перед глазами вереница лиц. Калейдоскопом. И среди них два бледных, запрокинутых, неживых. И два не человечьих, ибо в них нет уже ничего человеческого.

Высшее благо… есть ли такое благо, ради которого можно убивать детей?

Ее белое лицо еще не такого зеленовато–синего тона, не такое алебастровое, как его, но долго ли им сравняться в оттенках?..

Ее людей к ней не пускают. Почему пустили меня? Ведь и во мне сомневаются. Не хотят делать из нее мученицу? Все-таки известный политик, если выплывет ее положение… беспорядки начнутся на Набу — там ее любят больше всего. А потом лавиной докатятся до центра.

Найти Бейла Органу.

Срочно!


Ученику

***

Я сам не знаю, кем я был
Я сам не знаю, кем я буду,
И сам не знаю, как им стал —
Одно лишь знаю — ложь повсюду.
Как я — упорствовал в Добре
Так ты — упорствуешь в гордыне
Прости — но дело не во мне
Весь мир вдруг изменился ныне.
Чем я считал себя — ушло,
Чем ты себя считал — не знаю
Все безмятежное прошло.
Что было вечное — сгорает.
Кто ты? Кто я? Забыл. Не знал
Как тяжело быть человеком!
Ах, если б ситхом ты не стал...
Мне б сутки не казались веком.


Спустя два дня

Сегодня меня навещала Мон Мотма. Как это любезно с ее стороны.

Она рассказала мне все новости и не задала ни одного вопроса.

Хотя было заметно, как ей хотелось меня расспросить. Но воспитание не позволило.

Она внимательно всматривалась в мое лицо, словно пытаясь найти ответ на вопрос: жалею я, или нет.

Нет, не жалею.

Слышите, вы, я ни капли не жалею. Я это бы и сказала в открытую, бросила бы вам в лицо, дерзким вызовом. Но вы же не позволяете. Не допускаете. Молчите.

Милый, любимый, я не жалею. Ни сколько. Ни на йоту.

Я рада, что все испытала в жизни.

Я не боюсь смерти.

Смерть.

Усмешка появляется на моем лице, в уголках губ, в глазах. Чего мне бояться? Я всегда жила рядом со Смертью. Меня столько раз пытались убить, что я даже перестала считать эти попытки. Столько раз около меня гибли люди. Столько людей я сама направила на гибель. Тех, кто штурмовал дворец в Тиде, тех, кто отвлекал армию дроидов, тех, кто сбивал станцию. Я одним махом руки, одним словом обрекла их, но пошла с ними. Да, у меня есть оправдание: я сама возглавляла тех, кого посылала умирать. Не прячась ни за чьими спинами.

Даже когда около меня появился ты, мой защитник, мой рыцарь: я не пряталась за тебя. Мы стояли бок о бок на Геонозисе.

Мне ли не знать, что такое Смерть?

Не жалею.

Не жалею, что полюбила не обычного человека, а того, кого нельзя любить. Ни разу не жалею. Слышишь, любимый?

Не жалею, что встала на твою защиту.

У меня нет сомнений.

И я в отличие от вас, я, сходящая с ума от отчаяния и боли, я счастлива.

Будьте вы все прокляты.


Месяц спустя

Амидала попросила помощи, вчера вечером. Как я мог отказать?

Сегодня...

Ее взгляд направлен в окно, а мой на нее. Мне страшно задать самый главный вопрос, и мы разговариваем на отвлеченные темы.

Но этот вопрос выжигает меня, от него никуда не деться.

Что ты ко мне испытываешь?

Этот вопрос распадается на миллион мелких. Почему я? Если у меня шанс? Почему ты не ответила ни «да», ни «нет» на мое предложение, и ответишь ли? Когда ответишь?

Любишь ли ты его? Или это просто порядочность: не бросать в беде, быть в горе и радости...

Схожу с ума каждый вечер. Мне нужна хоть какая-то определенность. А так каждый раз надеяться и останавливать себя. Умирать и воскресать. Собираться пойти и спросить. И молчать, ощущая скованность и робость в твоем присутствии.

А ты молчишь. И обсуждаешь со мной политические новости, текущие проблемы, отдаешь через меня распоряжения своим людям.

Я боюсь. Боюсь, что ты восприняла мое предложение несерьезно, решив, что это поступок благородного человека, и не больше. Боюсь, что ты все поняла, и поэтому тянешь — не хочешь причинять мне боль. Боюсь, что просто пройдешься по мне, и забудешь.

Но когда ты смотришь на закат, я забываю все вопросы. Лицо у тебя озаряется неземной красотой. Ты любуешься видом из окна. А я тобой. И в эту минуту я готов на все. Даже на то, чтобы мной просто воспользовались. Я понимаю, что просто хочу быть рядом, быть чем-то полезным. Пусть даже, если ты ничего ко мне не чувствуешь, и не будешь чувствовать.

Альдераан даст тебе убежище в любом случае. Независимо от того, отвергнешь ты меня или нет. Даю слово. Слово вице-короля.


Два дня спустя

Я считал бы дни по закатам-рассветам, но в моей комнате нет окон — искусственные экраны вместо них. На экранах ничего раздражающего — мерцающие абстрактные картины. Из мебели — только кровать. Синие стены. Голубой потолок. Кого они хотят обмануть? Это не небо, жалкая имитация, подделка. Ровное освещение, которое тускнеет, когда нужно спать. И постоянное наблюдение. Я чувствую как на меня смотрят, постоянно смотрят. Схожу с ума от этого. Ведь я не могу ни на секунду расслабиться. Если я не хочу спать — то приходят люди и вводят мне снотворное. И я засыпаю. Полное подчинение.



Здесь нет времени, здесь все невыносимо тянется. Препараты. Люди, гнетущее молчание, экраны. Как бы мне хотелось разбить их, но странное дело — нет сил.

О! Они все предусмотрели. Я даже не могу разозлиться как следует. Любая агрессия подавляется, не успев возникнуть. Как только я начну чувствовать внутри себя зарождающиеся или гнев, или злость, или раздражение, просто тупое раздражение, усиливающиеся волнами — ко мне тут же приходят. Неизменно. Всякий раз. Я даже не могу заставить их убить себя.

Нечем дышать.

Иногда я все забываю, и просто не понимаю что со мной. Ощущаю глухую тоску, где-то внутри меня что-то болит. Сердце?

По ночам я просыпаюсь в кошмарах и всё вспоминаю. У меня есть минут пять свободы. И в такие минуты я призываю смерть.

И как всегда не успеваю…

Они все хорошо продумали.

Но я найду выход, я найду его, любимая.


Посреди застывшего времени

У джедаев нет кошмаров, только почему, почему каждую ночь он приходит ко мне?

Я никогда не видел во сне учителя, только ученика.

Он сидит на стуле посреди комнаты. Из темноты выхватывается лишь бледный овал лица и руки. В руках у него белый цветок. Тьма укрывает его. Я, зачарованный, смотрю, как он играет цветком: подносит к лицу, отводит, бросает мне и не без помощи Силы ловит обратно. Жесты замедленны, наполнены усталостью.

Ни днем, ни ночью покоя от него — нет.

— Чего тебе на этот раз? — спрашиваю.

Он замирает, и цветок падает на пол.

— Ты не любишь меня!

В комнате застывает напряженная тишина, кинутым в лицо обвинением.

Я молчу, потрясенный.

— Ты любишь только себя, — он скрещивает руки на груди, потом морщится, — хотя, возможно и себя ты тоже не любишь... Надо подумать.

Я застываю, сливаюсь со стеной. И мне по-настоящему становится страшно. А он поднимается, стул падает, он спотыкается об ножку, пинает его. А я вздрагиваю.

— Что такое любовь? — рассуждая, он подбирает цветок и принимается ходить по комнате. — Любовь — это готовность принимать любимого таким, какой он есть. А ты меня переделать пытаешься. Ты меня всегда переделываешь. Видимо, под свой идеал. Под того, кем ты смутно хочешь быть. Желаешь.

Он останавливается:

— Ты лгал Падме. Ты лгал себе. Ты лгал мне. И продолжаешь лгать...

...я просыпаюсь, и первое что вижу — белый цветок на подушке. Кошмар — наяву? Я сплю?

Нет, показалось. Нет цветка.

Почему-то это обстоятельство еще больше удручает меня. И заснуть вновь до рассвета мне уже не удается.

И я ощущаю сладкий запах лотоса. Я уже ненавижу этот запах.


Пять дней спустя

Не знаю, что будет дальше. Ничего хорошего. Хаос. Везде сплошной хаос.

Я был у него. Сегодня после обеда. Была комиссия из Храма, куда я попросился. Хотел увидеть.

Глупец! Что я хотел увидеть? Свет в глазах? Что?

До сих пор перед глазами тесная комната для посетителей. Голубые стены, мягкая обивка. Ткань? Я прикасался рукой. Похоже на ткань. Пара бежевых диванов, кофейный столик. Пальма у небольшого окна. Пара экранов. Для других пациентов эта комната встреч с близкими. У Анакина близких нет. И он не пациент, он не сумасшедший. Мейс Винду, я, Аллие Стасс и Ки-Ади-Мунди вместо близких. Анакин вместо больного.

Душно. Мне снова душно. И я не смог усидеть на месте. В подкорку мозга записываются все детали, чтобы потом вновь и вновь проигрываться в уме: и моя нервозность там, и то, что Магистр Винду включил новости. Зачем? Я поначалу решил,— удивлено решил! — что он просто не может ждать. Как и я.

Помню, как появился Анакин. Помню свой шаг к нему, попытку заглянуть в лицо. И как он отвел глаза и сфокусировался не на мне. На Мейсе! Как они долго пристально смотрели друг другу в глаза. А мы на них. Во всяком случае — я. Пока всех нас не отвлек репортаж с места событий. Показывали кадры взрыва корабля. А потом показали кадры до взрыва.

Вот тогда я и прикоснулся к стене. Вернее схватился за нее, чтобы не упасть. Потому что узнал корабль. Тревожно взглянул на Анакина.

Он непонимающе смотрел на экран. Почувствовав, что все замерли и ждут его реакции, Анакин обратился к Винду.

— Это правда?

Один вопрос. Не резанул — срезонировал. Убил. Безразличный тон. Отсутствие эмоций, волнений. Просто НИ-ЧЕ-ГО.

— Мне жаль, Анакин, — ответил Мейс Винду.

И тут я понял, что безразличие еще не самое страшное. Ученик улыбнулся и вдруг рассмеялся чистым, звонким смехом. И смеялся — пока его не увели.

Это был конец.

Последнее, что я помню из всей этой мешанины, вопрос Мейса Винду врачу:

— Он вменяем или уже пошли необратимые изменения?

Ответа я не услышал. Я слышал только безразличие Анакина и его внезапный смех.

И сейчас, спустя несколько часов, когда я вспоминаю эту ужасную комнату, то какое-то время просто не могу вдохнуть воздуха полной грудью. И у меня начинает щемить сердце.


Этим же вечером

Я стою во внутреннем дворе и смотрю на кусок неба. Целиком его не видать — загораживает здание реабилитационного центра. А на крышу никого не пускают, даже персонал. Но мне хватает и этого. Спасибо что не привязали к кровати. Не посчитали буйным.

Я не планировал смех. Смех — это затаенная злость, которая нашла вот такой выход. Прорвалась.

Они думали, меня можно обмануть. Теоретики! Что они вообще знают о людях и их возможностях. Об отчаянии. Обо всех ощущениях и интуиции, помноженных на любовь.

Я сто тысяч раз видел твою гибель, любимая. На «Нубиане», во время родов, в космосе. Ты умирала от нежелания жить, от моей руки, от руки джедаев, от случайностей. Будущее в движении. И это так тяжело, менять его. Особенно, когда лучше не становится. Я пока нашел один вариант, где бы ты была жива. Но там умираю я. Но сейчас уже поздно, уже поздно. Моя смерть не спасет тебя. Ты выбрала другой путь. И мне остается только одно — встать рядом и вопреки видениям надеяться на лучшее. Только бы успеть… только бы успеть к тебе…

Мне лгут, говорят, что ты умерла. Что твой корабль разбит.

Но я чувствую их ложь.

Они не в курсе, что я знаю, я чувствую: ты жива. Пока жива. Еще жива. Этот ролик — их агитка. Ты сбежала от их опеки, и они тебя решили похоронить… они боятся тебя.

Поэтому я знаю, как отличить ложь от правды.

Я чувствую, что ты еще пока жива.

Призрак «Нубиана», который они сами сотворили, станет началом их конца. Переведя тебя из живых в мертвые, они запустили страшный миф, миф о летучем голландце. О возмездии из потустороннего мира, о том, что Сила восстала против них. Вот почему мне было весело…

Теперь моя веселость дорого нам обойдется.

Знай, милая: я в тебе не сомневался ни секунды. Хотя, честно говоря, мне бы было легче, если бы ты предала меня. Я даже, глупый, молил об этом тебя. Я дерзил на суде, и молил: откажись. Если любишь меня — откажись. Живи. Отпусти. Не вспоминай. Откажись.

Не отказалась!

А у меня появился мощный стимул — бежать. И жить. Вкупе к ненависти, к куску неба, и ко всему прочему — Ты. И то, как ты стояла за нас. А схватка была что надо, раз они сделали такую агитку.

Теперь молю о другом: только дождись меня. Без авантюр. Теперь уж дождись, пожалуйста. Я скоро, любимая, скоро.

Только дождись.

Живой.


Вне времени

Все словно в тумане. Туман покрывает мысли и чувства, туман заползает в душу и пытается — что? Изменить? Переделать? Им бы этого очень хотелось, но на самом деле он позволяет мне лишь копить ненависть, просто мешая ей выплеснуться в ряде разрушительных актов. Я сам напоминаю себе аккумулятор с темной энергией, временно отключенный от того агрегата, с помощью которого он мог бы перевести эту потенциальную энергию разрушения во вполне кинетическую — силу ударов и убийства. От своего тела. Оно сейчас практически безвольно, одурманено лекарствами, и плохо слушается приказов мозга. Но внутри, — о, внутри! — все совершенно по иному. Кто сказал, что так можно вылечить кого-то от Тьмы? Вероятно таинственный доброхот был тайным ситхом — потому что эффект выходит прямо обратный. Они могут сделать ярость физически невозможной, но они не могут запретить мне ее испытывать. Напротив, ненависть становиться рефлексом на уровне подкорки, потому что мое сознание теперь больше дремлет, чем действует. Я не хотел этого, видит Сила, я просто хотел жить. Жить в безопасном государстве. Жить с ней, не таясь, и чтобы наши дети без страха ходили по улицам, именно к этому я стремился, совершая свое «предательство». К жизни. Не к смертям. Но они не оставили мне выбора и теперь ненависть стала единственным выходом, единственной пищей, подпитывающей надежду и не дающей мне сорваться в бездну апатии и безумия. Я хочу жить. А выжить здесь можно, лишь ненавидя. Порочный круг, из которого нет выхода. Пока нет. Но ненависть растет, и я уже готов — готов принять все, даже боль, даже Темную сторону,— да назовите это, как хотите! — лишь бы попасть туда, куда стремится мое сердце. Лишь бы успеть. «И отомстить», — шепчет злорадный голосок внутри. Я слишком устал. Устал быть джедаем, чуждым такой человеческой эмоции, как злость. И поэтому — я соглашаюсь: «И отомстить».

Новый укол — и в видениях появляется огненная река, на глазах превращающаяся в реку крови. Я стою на мостике через эту бездну — и смеюсь. Просто истерически хохочу, раскинув руки, по локоть умытые в крови.

Видимо, я смеялся и наяву, потому что сквозь перманентно туманящий голову туман я ощущаю боль очередного укола.

На этот раз сон не приносит сновидений. Отчасти я даже благодарен за это врачам — предыдущий кошмар выглядел слишком реальным.

Как предсказание будущего.


Там же

Сколько же можно скрывать от себя правду! Мне не нравится то, что происходит, не нравится, каким лицом поворачивается ко мне мой собственный Орден и, уж точно — не нравится моя роль в этой истории. Очень уж напоминает статиста: «Смотрите! Бывший учитель Избранного! Тот самый (круглые глаза), который прокараулил его ситху!»

На фоне того, что я видел в больнице, любые шпильки в мой собственный адрес кажутся мелочью. И удивляет,— как же меня удивляет тот факт! — что люди могут сплетничать и судачить над таким... несчастьем. Да! Наконец-то признался самому себе: ты несчастлив, Оби-Ван. Не прошло и нескольких месяцев.

Чего я хочу? До того ужасного дня, когда в сторону Анакина было брошено слово «предатель» — все было ясно. Хотелось стать образцовым джедаем, жить по Кодексу. Еще хотелось кресло в Совете и... кресло Скайуокера рядом с моим. А теперь я все больше осознаю, что та жизнь имела для меня ценность именно из-за наличия привязанности... ЧУВСТВ. Зачем мне кресло в Совете, если ты заплатишь за это такую цену? А они ведь могут и предложить. Джедаи чужды злопамятности, так говорит Кодекс. Вот, прослужу верой и правдой двадцать лет — и снова окажусь среди тех, кто принимает решения. Возможно... вот только — мало реально. Да и не хочется, в свете увиденного. Словно — запачкаться боюсь.

Мы говорим о терпимости, но то, что я видел, мало соответствует данному понятию. Мы жестоки к оступившимся.

«Ба! Я оправдываю его? Кеноби–Кеноби, твоя любовь к этому мальчику делает тебя слепым и глухим!» — говорит рациональный внутренний голос. — «Неужели ради предателя ты усомнишься в проверенных веками догматах, которые были твоим воздухом и пищей с младенчества? Тебе было хорошо с ними».

«Вот именно – было! А теперь мне плохо. Я разрываюсь между велениями ума и зовом сердца. Зовом, последовав за которым, я оказался бы на мятежном корабле вместе с Падме... пошел бы против Ордена?»

Провожу рукой по лбу и тупо рассматриваю холодные бисеринки пота. Они «лечат» моего ученика, но вместо него именно я хожу по краю безумия и безверия. Мой мир рушится и, странное дело, мне не хочется даже протягивать руку, чтобы остановить процесс. Я уже не знаю, кто я и чего хочу. Мои собственные желания наполняют душу ужасом, особенно по ночам. Когда я вскакиваю с бешено колотящимся сердцем, смущенной той темной бездной, которая открывается в моей душе.

Потому что ТОГДА я понимаю, что такое Темная сторона и упоение от смерти. Потому что тогда — я хочу убить. Но — не тебя Анакин. Не тебя.


Два месяца спустя

Я больше не хочу жить, без тебя. Только с тобой.

Единственная, милая, любимая.

Они думают, что меня можно лишить Силы. Они не знают, что с каждым днём я снова набираю ее. Чтобы лишить Силы — меня нужно убить. Или увеличить дозу препаратов.

Но я вижу сны. Сны выдают меня.

Джедаям не снятся кошмары.

А мне снятся. Каждую ночь я просыпаюсь в холодном поту, или от собственного крика. Дышу взахлеб, не понимая: где я.

Ко мне сразу же приходят и вводят какую-то дрянь.

Забытье обступает полным отупением всех чувств.

Я забываю, что мне снилось, я забываю настроение. Я помню тревогу, и одну мысль: я больше не хочу жить, без тебя, только с тобой.

Серое утро будит меня лучами, и я гадаю, видишь ли их ты.

Я вспоминаю, что почему-то должен бежать. Но сначала — набраться сил, и Силы.

А для этого, мне нужно, чтобы уменьшили дозу.

И я начинаю играть с организмом. Приказываю замереть сердцу.

И оно останавливается.

Я падаю на пол, на мягкий пол. Алебастровая кожа, почти зеленоватого оттенка. Я вижу себя со стороны, не знаю как, но вижу. Вижу, как вбегают люди, как вызывают по комлинку помощь.

Меня везут по длинному коридору в кардиологию.

Сейчас будет неприятный удар током. И сердце, уже подчиняясь ему, а не мне — вновь продолжит свою работу. Я приду в себя. Меня будет мутить.

Сознание обладает химической природой, следовательно, изменить его тоже можно — химически. Так решили на суде. И стали менять. А вернее, ставить опыт, ведь это много гуманней, чем убивать. Это значит — дать шанс. Не мне. Я не заблуждаюсь на свой счет. Это значит — дать шанс таким, как я. Будущим отступникам.

Но в борьбе с сердцем они вынуждены отступить. Они оставят меня без обычного коктейля, по требованию врачей. И собственной догмы, что жизнь — главнее. И собственного решения — подарить ее мне.

Завтра они попытаются уменьшить концентрацию.

И я начну отдыхать и восстанавливаться.

Я даже подыграю им: покажу, как возвращаюсь к Свету.

А потом вновь повторю свой фокус.

Потому что больше не хочу жить, без тебя. Только с тобой.


Спустя полчаса после конца

— Мы снова его упустили! — Мейс Винду был в ярости.

«Мы?», — у замученного кошмарами Кеноби не было сил даже на полноценное удивление. Лишь отстраненная мысль — где-то на самом краю сознания: «и почему во всем, что случается с Анакином, виноват я?»

Четыре месяца назад это виделось бы крамолой. Теперь — не вызывало даже минимума эмоций. Выгорело. Выгорало каждую ночь под гнетом того, что, наверное, называют совестью.

Мейс с раздражением покосился на равнодушное лицо Оби-Вана — бывшего Мастера–джедая:

«Сколько же зла принесли с собой ситхи! И — как мы слабы перед ними! Вот — и этот «спекся», а мог быть великим, да и тот паршивец, «Избранный», — тоже. Мог бы. Если бы чуть меньше думал о себе и своих хотениях. И об этой глупой девчонке, вообразившей себя Гласом Справедливости!»

Винду досадливо махнул рукой, поняв, что ничего более умного от Кеноби он не добьется.

— Поедешь со мной, — тоном приказа. — Пора исправлять ошибки, — и отвернулся. Не заметив, каким холодным огнем вспыхивают глаза Оби-Вана.

«Исправлять… ошибки. Как же я раньше не понял! Все так просто, просто и поздно. Потому что она умерла. Потому, что он — уже не Анакин, а я — не джедай. Вот только — разве я умею жить по-иному?»


Спустя час после конца

Они нашли его. В каком-то грязном подвале, под завалом обрушившегося потолка, во многих световых годах от Корусканта. Как он мог добраться сюда? Без денег, без транспорта, почти без одежды. Анакин сейчас напоминал нищего с нижних уровней, и не только внешностью. Землисто-бледное лицо, заострившиеся скулы. Ключицы — вот-вот проткнут кожу, такие острые. Как он жил? А жил ли? Но самое страшное — не это. Пустота. Внутренняя пустота. Там где были эмоции: гнев и гордыня, любовь и ненависть, — все то, что Орден так надеялся вытравить своими внушениями и психотропными препаратами, — теперь ушло самостоятельно. И безвольно лежащее на полу тело почему-то начало казаться трупом, пусть и дышащим. Точно таким же, как тот, что лежит в сотне парсеков отсюда, на «Нубиане». Почему он это чувствует? Почему ощущает ее смерть? Она ему — никто, и он не должен… хочется рассмеяться, зло и горько, просто навзрыд. Чтобы не было понятно, смех это или слезы. Хочется — но нельзя. Ибо рядом ОНИ. И они шарахнутся с криками — от него, Оби-Вана. Объявят его боль сумасшествием, итогом запредельной дозы Темной стороны. Он помнил. Не хотел помнить — но помнил.

Четверть часа назад, на корабле Ордена. Запредельное страдание, мигом скрутившее рыцаря в дрожащий клубок из боли и ужаса. Ладони, в кровь разодранные ногтями — и вой бессильного ужаса, заставивший подскочить всех трех сопровождавших Кеноби джедаев. Вой, приведший их сюда, к телам, распростертым на черном полу подвала. И единственному живому из них... Избранному.

Бывший рыцарь молча смотрел, как аккуратные руки в белых перчатках касаются его бывшего ученика, ощупывают, простукивают, вводят препараты — очередную химию, имеющую целью подстегнуть сердце — и усыпить рассудок. И это — ВОТ ЭТО — раньше виделось ему правильным? Воистину, та вспышка — чужая, чужая боль, — что-то окончательно сломала внутри рыцаря. И разом переменилось все. Все. Кроме него.


Спустя два часа после конца

Мы в космосе?

Я прихожу себя в каюте под мерный гул работающего двигателя.

Как ни странно — я могу встать, и даже открыть дверь. Мои «спасатели» надеялись, видимо, что я буду спать до самого Корусканта, и не заперли меня. Ошибка.

Держась за стену и слегка пошатываясь, я иду к рубке, к управлению корабля. Мне нужен этот корабль.

Как все глупо! Мне стоило сразу сдаться, чтобы получить то, что нужно. Мозг захотел работать только под физической угрозой смерти. Как только рухнул потолок, он, наконец, перестал работать вхолостую. И дал мне изящное решение.

Я знаю, что рядом со мной «Нубиан», попавший в окружение. И знаю, что должен придти на помощь. Любой ценой.

В рубке четверо. Они не сразу замечают меня, и мне удается дойти до середины.

— Сила Великая! — первым оборачивается мастер Ади Галлия. — Ты?

Все мгновенно вскакивают. Потрясенные: Аллие Стасс, Пло Кун, Ки-Ади-Мунди...

— Как мы тебя не почувствовали! — добавляет Ади.

Я ощущаю, как впервые за этот долгий день на моем лице появляется усмешка. Вопрос звучал на самом деле так: «Почему мы не почувствовали ситха, его ярости, его ненависти, его мести».

— Потому что, — отвечаю я на невысказанный вопрос, — во мне нет ярости. Да и мести тоже. Насчет ненависти не уверен. Ненависть — есть, скорее всего, но умрете вы не поэтому.

— А почему? — как ни странно они верят мне, и их не удивляет, что бледный, еле стоящий на ногах человек заявляет, что убьет свежих бойцов. Потому что они видели подвал, где уже в общей сложности похоронено семь тел — а я все еще жив. В конце концов, я же не собираюсь драться с ними на мечах.

Я прохожу вперед, и они расступаются.

— Вы умрете, потому что мне нужен этот корабль, потому что иначе вы будет мешать мне спасти тех, кого я должен спасти. Впрочем, можете уйти. Если на корабле имеются спасительные капсулы.

Я сажусь в одно из кресел, на место пилота. Я знаю, что они не уйдут. Долг не позволит им оставить меня одного.

Я не чувствую ничего, только огромную усталость. Я перегорел… во мне нет ничего… дроид. Не хуже их. Ничем уже не хуже.

Ничем.

И я не поворачиваю головы, когда раздается звук активации световых мечей.

Они не смогут причинить мне вреда.

Как можно убить человека, который сам себя ощущает мертвецом?


Спустя два часа и одну минуту после конца

Анакин повернулся к ним спиной, спокойно манипулируя приборами. И даже не дрогнул на звук включившихся световых мечей. А вот Мейс Винду обернулся, с удивлением глядя на синее лезвие, выходящее из собственной груди. Бен не почувствовал ничего: ни раскаяния, ни горя, ни печали. Во взгляде, обращенном на остальных, была пустота. Смертельная — и потому пугающая. Джедаи попятились, с суеверным ужасом глядя на того, кого некогда называли «мастером» и «коллегой». На учителя Избранного.

— Шлюпки — есть. Не заставляйте… вас… убивать.

Через пару минут от корпуса отделилась пара спасательных капсул.

Они остались наедине — вместе с мертвым телом Магистра Винду.

Время. Исправлять. Ошибки.


Спустя три часа после конца

Наперерез истребители. В одном из них мой учитель. Я ощущаю его присутствие.

— Анакин, — просит он, — остановись. Мы все еще не хотим тебя убивать. Я не хочу.

— Это ваша ошибка.

— Что с экипажем корабля?

Я смеюсь.

— Нет! — ужасается Кеноби.

— Считаете меня монстром, мастер? Что ж, вы правы.

— Я же видел все не так!

Я жму плечами. Оби-Ван, действительно ВСЁ не так видит.

— Что ты творишь? — наивный вопрос, в общем-то.

— Спасаю тех, кто дорог.

— Падме — мертва.

— Но дети пока еще живы. И жив человек, заменивший мне отца.

— Ты собираешься помочь ему?

— Если смогу.

— Даже придти к власти?

— Даже придти к власти.

— Но ведь он прикажет убить всех джедаев!

— Я знаю.

— И ты поможешь ему?

— Да.

— Ты так ненавидишь нас?

Второй вопрос про ненависть за последний час. Они что думают, что мы только ею и живем?

— Нет.

— Тогда…

— Учитель, я выбираю более гуманный способ. Если хотите более нравственный. Лучше смерть, чем рабство.

— Вот как ты воспринимал нашу помощь…

— Вы мне отказали в праве умереть. А я глупец. Надеялся своим дерзким поведением на суде показать, как низко пал. Надеялся, что вы казните меня. Я ведь хотел умереть.

— Но почему?!

— Парадокс. Если бы вы убили меня, она бы жила.

— Она погибла по–глупости.

— Нет, она просто сражалась за меня. Она пошла на все это только потому, что я был жив. Убей вы меня, возможно, она бы приняла предложение Бейла Органы. Ради детей. Но предать меня она не смогла.

— Мы не желали ничего этого, мы хотели только лучшего.

— Я верю, Оби-Ван.

— Мы удивились ее внезапному альянсу с Канцером. Восприняли как доказательство ее сумасшествия.

— О, нет. Она была как никогда вменяема. Это мир сошел с ума.

— А если бы победил Палпатин, если бы он убил Винду, если бы я не вернулся раньше и не задержал тебя, когда ты рвался в Сенат. Пошла бы за ним Падме, а, Анакин? И кем бы ты был?

— Боюсь, в этом случае — нет. И может быть, мне бы пришлось убить ее.

Я не вижу его, но знаю, как бледнеет лицо моего учителя и бывшего друга.

— Тогда какая разница, Анакин? Между нами? Между ситхами и джедаями?

— Может, и нет никакой. Но именно джедаи не дали мне побыть человеком.

— И ты уже не человек?

— Меньше, чем бы мне этого хотелось.

— Зачем ты продолжаешь все это? Ведь она — мертва.

— Дети живы. И должны жить. Без вашей опеки.

— Ты думаешь, что будешь хорошим отцом?

— Я все и затеял ради них. И она тоже.

— Падме мертва. Любовь мертва… что тебе сейчас делать вне Ордена?

— Любовь, это не физиология, Оби-Ван. И не биохимия. Падме жива, во мне жива, неужели вы этого не понимаете? Она часть меня. Да, я могу постараться забыть о себе. Но неужели вы думаете, что от этого я перестану любить? — я снова смеюсь. — Воспитай вы детей без меня, сделай вы из них врагов, неужели я смогу им причинить вред, неужели я смогу их не узнать? Не вспомнить себя? Но, конечно, вы этого не понимаете, Оби-Ван, вы не понимаете, как это можно продолжать любить того, кого уже нет. Не понимаете, что это дар, это победа. Та, о которой мечтала она. Вы произносите как заклятье: «Смерти нет!» — и не понимаете, что это значит.

Моя рука сжимает гашетку.

— Прощайте, учитель.

Его истребитель загорается, я прохожу рядом, в одно касание меняя траекторию его полета. Он сталкивается с другим, с тем, которым управлял Мейс Винду. Экран справа озаряется сверхновой. Да вспыхнувших магистра. Два истребителя. Две судьбы.


«На Нубиане»

Можно ли стать тем, кем ты не являешься?

Можно, весьма на короткое время. И разъедать себя изнутри противоречиями. Страдать бессонницей или просто испытывать тупую тоску, словно воткнули в бок иглу и забыли. А она ноет, иногда. И болит душа.

Можно ли попытаться изменить личность, убирая все, что есть наносное? Можно, но разве кто-нибудь даст гарантии, что изменение произойдет так, как запланировано ранее? Нет. Таких гарантий никто не даст.

Вы довели меня до черты. А я сам себя довел до ямы. И вышел оттуда. Но не тем, кем бы вам хотелось. Вы сами сделали из меня ситха. Вы сами сделали за Палпатина всё.

Я не человек. Уже не человек.

Человечна во мне только она. Только она…

На «Нубиане» мне сказали, что сохранили все ее воспоминания. Что это можно перенести… в дроида… в человека… в датпад. Искусственно оживить.

Я отказался. И приказал стереть данные. Знать все ее мысли… все ее ассоциации. Все ее эмоции… как украсть. Поверить, что она ожила — значит убить вторично, предать.

Я стер тебя, любимая, чтобы воскресить в себе. Теперь мы и впрямь — сплав.

Люди, которым выпадает счастье любить, дар любить, зачастую истрачивают его на бытовые склоки и повышение собственной оценки. И теряют… озлобляются… мучаются сами и мучают тех, кого любят… обвиняя во всем природу, отвергая дар как проклятие. Хотя сами его искажают. Может быть, милая, у нас было все то же самое. Может быть, и у нас возникла бы склока на бытовом уровне, и каждый поднял бы на другого руку. Может, и к лучшему, что все закончилось так. Я тебя запомнил вот такой: самой отважной, самой прекрасной, самой любящей. Самой Жизнью, преподавшей мне урок. Подарившей мне все ощущения мира. По сути — весь мир.

Ты во мне. Теперь и навсегда.


***

Как мне за край дорогу отыскать
Тот путь, что прежде был неведом
И не джедаем — человеком стать
И дать пример идущим следом.
Не объяснять кому-то Силы суть,
Сказать: «Живи, я умываю руки,
Живи, люби, счастливым будь
Назло врагам, и горечи и скуке».
Меня забудь — наверно, был не прав
И автор Кодекса, и Мейс и даже Йода:
Во Тьму людей дурной заводит нрав
А не любовь... она и есть свобода.



август-октябрь 2006


  Карта сайта | Медиа  Статьи | Арт | Фикшен | Ссылки | Клуб | Форум | Наши миры

DeadMorozz © was here ™