<<  Последнее предупреждение


Лита

ГЛАВА 31. ПО КОЛОДАМ ЛЕТ

— Сердцем я поверила, что вы — Энекин. Но умом... вероятно, если бы вы сняли маску...

— В принципе, это возможно... но вряд ли вам что-то докажет. Я сильно изменился... а в прошлом мы были знакомы не слишком хорошо.

— Мы и сейчас знаем друг друга лишь как противников. Слабые места. Привычные отговорки. Предпочитаемый стиль словесного фехтования. Простите, Милорд, но сейчас вы для меня — не совсем человек. Не в смысле внешности... просто мы мало общались по-человечески. Больше ругались и интриговали.

— Однако внешность вас тоже интересует. Знаете, почему я ношу эту маску?

— Вы... пострадали в сражении?

— Меня почти убил бывший друг. Почти... и от этих событий остались не только внешние шрамы.

— И теперь вы боитесь кому-то доверять?

— Боюсь? Мне сложно сочетать с собой такую характеристику.

— Страх не всегда подразумевает бегство. Иногда он заставляет атаковать...

— Теперь буду знать, почему вы так язвительны, а Бейл наговорил мне гадостей.

— Уходите от темы.

— Знаю... и, частично, вы правы. Мне, действительно, сложно «раскрыться» — в прямом и переносном смысле.

— А в каком сложнее?

— Окольная дорога, чтобы узнать, сильно ли я изуродован? И не появится ли у вас тошнота при одном взгляде на «союзничка»?

— Зачем же вы... а, впрочем, плевать! Ответите на вопрос?

— Интересная вы дама, сенатор Мон. Пожалуй, мне бы тоже хотелось узнать, каковы вы под маской, будь я на вашем месте, а вы на моем... так что отвечу. Вначале хорошего было мало... но, когда я видел собственное лицо в последний раз, результат казался... почти удовлетворительным. Линнард хорошо поработал.

— Рада это слышать.

— Предпочитаете, чтобы я все же выглядел, как человек?

— Я приняла бы вас в любом виде. Внешность важна... но не настолько. Для меня, по крайней мере. Однако я рада. Рада, что у меня не будет искушения вас... пожалеть.


Зачем он это делает? Мысль, преследовавшая Дарта Вейдера все это время. Тогда, когда они молча — с ощущением какой-то сопричастности, общей тайны шли по коридору. Тогда, когда он посторонился второй раз в жизни, пропуская в медитационную камеру другого... другую... ту же, что и в прошлый раз. Зачем он это делает? Не ради политики — эти сказки можно смело оставить за дверью. Политика подразумевает дистанцию. Работа — тоже. Нет ничего хуже, чем смешивать работу и личную жизнь... что?!!!

Вот как вы запели, Милорд. Значит, личная жизнь. У человека, который столько лет отрицал наличие у себя не только частной жизни, но и вообще — жизни за порогом работы. И даже чувств. Романтика... тьфу! Похоже, Палпатин снова был прав... а ты — снова выглядишь дураком.

«И с каких это пор тебя это волнует?», — противный внутренний голосок. Еще несколько дней назад ты, снисходительно улыбаясь, убеждал Линнарда, что тебе совершенно плевать на здоровье и внешность. Главное, чтоб в обмороки на мостике не падать, а остальное — детали. Броня скроет все: и шрамы, и мысли, и чувства. Да, говорил. А теперь втайне надеешься, что врач хорошо сделал свою работу. Признайся, ведь ты боишься. Боишься жалости вместо... чего? Любви? Ну, так далеко заходить мы и не планировали.

А кто может планировать чувства?

«Посмотри: в твоей речи уже появилось мы... откуда это?» — снова этот язвительный голосок... наверное, от здравого смысла. — «Сильно у тебя в прошлый раз... запланировалось, а, плановик-затейник?»

Тряхнуть головой, отгоняя сомнения. Отогнались они, как же...

А все-таки? Какой реакции ты ждешь от этой женщины — вчерашнего врага? Да хоть потенциального соратника и лучшего друга, — сие совершенно не повод пускать ее в душу!

«Трус».

«Все люди боятся. Они боятся боли, тюрьмы, рабства, пыток и смерти. Они боятся потерять свою жизнь. А я? Похоже, я боюсь признаться, что все еще жив. Назло судьбе, назло этому жестокому миру, забывшему о сочувствии».

«Вот сочувствия-то ты и пугаешься больше всего. Ведь это слово значит — разделить свои чувства с кем-то посторонним. Не с Императором, который читает тебя своим опытом и Силой, в этом нет твоей заслуги. Не с Линнардом, который знает о тебе слишком много в силу профессии, за это ты его почти ненавидишь. С незнакомкой. С врагом. С женщиной».

«...у меня не будет искушения... вас пожалеть»...

Говорят, жалость — один из вернейших путей к сердцу женщины.

«А с каких это пор тебе нужно ее сердце?»

Они любят сирых, убогих и обиженных. Любят жалеть, — но не смотрят на них, как на равных.

«А ты ищешь иную любовь?»

«Боюсь, что, примирившись с маской, она все же отстранится от человека под ней».

«Ее мнение столько для тебя значит?».

«Мы оба — два моллюска в глухих раковинах, просто ее раковина невидима, а моя — имеет вещественное обозначение. Броня. Доспехи. Сколько раз Линнард спрашивал, зачем тебе этот маскарад. А, бесстрашный Лорд ситхов? Что ты теперь скажешь своему доктору — и своему Императору?»

«Только то, что я хочу попробовать. Пусть это не по-джедайски, пусть меня снова заденет чужое мнение — пусть. Все равно — хочу. Потому что это — жизнь. Эмоции, чувства, вкус, запахи и всё прочее, в чем ты себе сознательно отказывал много лет».

«Возможно, я ошибаюсь...»

Привычно опуститься в кресло, отрезая себе пути к отступлению. Мягкое жужжание механизмов — здесь все исправно и практически бесшумно. Дроид снимает шлем и передает владельцу. Блестящие захваты на черном металле. Привычно задержать дыхание, наблюдая, как черная маска скользит вверх, к потолку. Встать и повернуться к замершей за спинкой кресла женщине... сделать первый вдох, увидев свое отражение в ее глазах.


Она так ждала этого момента, — и все же его пропустила. Видимо, не выдержала, отвела глаза, когда между черной броней и черным же шлемом появился белый кусочек кожи.

Страшно — сама хотела. Сама напросилась — и все же страшно. Как будто прикасаешься к истории, ведь Лорд Вейдер — это человек в маске. Увидеть просто человека на месте легенды. Он поворачивается к ней, держа черный шлем в руках. Удивительно тихо... ах да, респиратор тоже не нужен. Еще одна деталь пугающего, но привычного облика отброшена, чтобы уступить место... чему?

Самый большой искус — и, одновременно, самый тяжелый удар — буквальное исполнение желаний. Не зря волшебные существа детских сказок у взрослых испокон веков слыли недобрыми... они, взрослые, просто не понимают, чего хотят. Дети честнее... мужчина делает шаг вперед, — на деле — крохотный, но кажущийся гигантским в ограниченном пространстве камеры. Сейчас она может рассмотреть его лицо, — но лишь на секунду скользит по нему взглядом: черный шлем в руках притягивает, как магнит. Мон протягивает руку и почти дотрагивается до знаменитой на всю Галактику личины... думала ли она когда-нибудь, что посмеет?.. Мотма испуганно отдергивает ладонь: на секунду возникает ощущение, что Вейдер обезглавлен. Но на деле нет — он рядом, живой и с головой на плечах.

Шлем.

Это свобода.

Никто не видит твоих глаз. Огня в них.

Никто не знает — плачешь ты или смеешься. Вокодер безэмоционален, и ты можешь установить темп и громкость сам: когда хочется тишины — стать громогласным, чтобы никто не узнал.

Свобода.

— Нет, — ответил Вейдер. — есть эмпаты, есть алиены, есть одаренные и им не обязательно видеть глаза, лицо. Они все и так понимают.

Первое открытие: голос. Она слышит живой голос. Его. Настоящий. Приглушенный, бархатный. Странно, мысленный голос совпадал с тем, что звучал вслух. Возможно, просто потому что, она не слышала этот?

Наконец-то решиться поднять глаза и заглянуть в лицо. Бледное. Бледнее стен, словно высеченное из мрамора. Настолько белое, что серый лед глаз кажется почти черным.

— Энекин, — она, глядя на него, произнесла это имя вслух — как бы примеряя. Удивленно. Изумленно. Недоверчиво. Раньше она затруднялась сочетать Лорда Вейдера с Энекином Скайуокером — даже после его собственных слов. Сейчас эта задача стала одновременно и проще, и сложнее.

Энекин — казалось, это лицо давно стерлось из памяти. Они не были близки... фактически — даже не были непосредственно знакомы. Мон думала, что забыла его давно и очень прочно... ан, нет. Мы вообще ничего не забываем, просто складываем информацию в тайники памяти, откладываем до срока. А потом, — бац! — вспоминаем, часто не к месту и не ко времени. Вот и сейчас — она глянула на это бледное лицо, и перед мысленным взором возник тот, другой образ двадцатилетней давности. Совсем иной. Непохожий. И все же — он.

Энекин. Насколько она помнит — герой Клонских войн был вечно загорелым. То ли миссии проходили у него в тех местах, где нещадно палило солнце, то ли он следовал общей моде. Последнему бы Мотма не удивилась: джедаи в плане внешности слыли большими оригиналами. И были ими на сто процентов — хоть и позиционировали себя как отшельников. Взять хотя бы их прически! И Энекин не выпадал из общего ряда: со светлыми вьющимися с волосами до плеч, так гармонировавшими с голубизной глаз и белозубой улыбкой. «Хорошие стилисты», — сказала бы она теперь. «Симпатичный парнишка», — думала тогда. Он всегда умел себя преподнести, — и, может, попадал на первые страницы новостей чаще других еще и поэтому. Люди любят героев, обожают удачливых воинов и особенно победителей. Но для рейтингов лучше, чтобы герой был фотогеничным и с харизмой. Скайуокер отвечал этим требованиям. Он был вполне симпатичным, но казался красавцем, когда улыбался. А улыбался он так часто, искреннее и заразительно, что у зрителей теплело на душе. В те дни у людей было мало поводов для радости, и Энекин был одним из них. За это его любили, причем любили все — и репортеры, и простые люди. Так, по их мнению, и должен выглядеть настоящий герой: высокий рост, подтянутая спортивная фигура, широкие плечи... но обязательны — скромный взгляд, широкая улыбка, и милое лицо в ореоле золотых кудрей. Совершенно неизвестно, из какого тысячелетия был выкопан этот образ, но понравился всем. Даже, как ни странно, алиенам, у которых должны были быть свои мифы и свои герои.

Может, поэтому тогда она не особо следила за его подвигами? Шумиха была изрядная, а она не любила популистов. Кроме Амидалы... да и то, ее дикая кратковременная слава существенно замедлила их сближение. Она предвзято отнеслась к Падме, и не сразу они стали подругами. Да... в молодости часто судишь о золоте по его лоску: раз так блестит, значит, дешевка. А — не всегда. Отнюдь не всегда.

Этот человек уже не блистает солнечной улыбкой. С него станется скорее поглотить свет, чем отразить или, тем более, засиять. Глаза задумчиво скользили по этому чужому–знакомому лицу, отмечая и сравнивая. Несомненно, было что-то общее у этого незнакомца и того юноши. Но если последний привлекал молодостью и фотогеничностью, более подходящей актеру, чем пилоту и воину, (а уж тем более отшельнику–монаху!), то первый явно не собирался всем нравиться. Поправка: вообще нравиться.

Резкие черты лица, без намека на мягкость. Само лицо кажется слегка угловатым из-за выступающих скул. Вертикальная морщинка между бровей — Милорд часто хмурится. А вот характерных следов, остающихся от смеха — нет. Веселиться нам некогда. Морщин на лице Вейдера вообще очень мало, а черты лица выглядят слишком правильными. Для наметанного глаза — явный признак хирургической коррекции. Для природных форм характерна асимметрия, а с этого лица ее убрали вместе со шрамами и смешливыми ямочками на щеках. Само лицо выглядит скорее худым — мало спим, много работаем.

Короткий ежик волос. Короче только у новобранцев в Армии.

Мрачновато. Но для Темного Лорда — в самый раз.

Мысли скользят, и Мон не замечает, что проговаривает вслух, а что нет.

— Энекин... я не смогу так называть вас. Даже не знаю почему. Я верю. Теперь окончательно верю. Но говорить вам: Энекин… какой-то блок. Прямо ступор какой-то находит. Или это с непривычки?

— Я рад, что не можете.

Снова живой голос. Наполненный разнообразными оттенками. Непривычно.

— Рады?

— Это имя — много значило для меня раньше.

— Понимаю... вам неприятно ваше прошлое?

— В нем действительно много неприятного. Но не в этом дело. Я просто ощущаю его скорее как чью-то историю, а не свою.

«Вот так раз! Значит, этот диссонанс мне не кажется? Он есть?»

— Неужели Энекин вам чужд? — почти утверждение, без удивления в голосе. Конечно, она заметила. Неожиданно становится очень легко, как будто невидимая, но ощущаемая преграда внезапно исчезла, растворилась фантомом, не оставив и памяти.

— И да, и нет. Должно быть, это смешно — отрицать собственную личность. Но я — не Энекин. Тот человек мне знаком, иногда даже близок, но я им уже не являюсь. Давно.

— Не понимаю, — произнесла… испугалась. Как неуклюжи слова. Но — есть же еще и мысли:

«Понимаю, но — объясни».

Тень улыбки вместо ответа. Форсъюзер. Отличающийся — но не чужой. Пугающий — но притягивающий к себе как магнит. Почти незнакомый — но успевший стать близким. Человек, который понимает ВСЁ — даже то, что не понимает она. И главное — принимает это без осуждения. Печали, радости, страхи, тревоги, ценности, убеждения — все то, что составляет понятие «Я», неотделимое от твоей природы, как кожа от тела. Ведь мы такие, как есть. К чему гонятся за миражами, когда правда — вот здесь, рядом.

— Энекин… мне не близки его метания, его переживания. Я их помню, но не разделяю. Даже — не всегда понимаю. Точно так же я могу помнить и чужую историю. Прочитав досье, книгу, посмотрев фильм, наконец.

— Не понимаете? Но как такое может быть?

— Хм, наверное, неправильный термин. Просто мне чужда подобная логика. Все страхи того… юноши кажутся мне смешными, а цели — эфемерными. Я бы вел себя иначе на его месте.

— Абсурд. Вы и были на его месте.

— Но тогда я был им, а не собой. Окажись я, нынешний, вобравший весь опыт прошлого, в тех ситуациях — всё было бы иначе.

— Вам только кажется.

— Нет. Ведь, человек пять минут назад — уже не тот, что сейчас. Мон Мотма, которая оказалась на Тантиве, и которая сейчас находится здесь — уже не один и тот же человек. Хотя внешне... это только кажется, что все неизменно, но на деле это не так. Вот ответьте сами: вы, сейчас, повторили бы свои поступки?

— Если бы мне оставили память? — и в ответ на утвердительный кивок, — Что-то, возможно, — да, а что-то и категорично — нет.

— А если взять десятилетия?

— Теперь я понимаю. Но мне бы хотелось, чтобы вам от Энекина осталось что-нибудь.

— Что-нибудь — это что?

— Обязательность. Надежность.

Сказать «надежность», а подумать: «внимательность, забота».

— Это все останется от Вейдера.

Ответ на ее мысли? Слова? Желания?


Арест дал мне меня. Уединения со своими мыслями.

Я шла по инерции много лет. Спала и проснулась только перед смертью. Во всяком случае, я думала, что рано или поздно меня казнят.

Я думала и вспоминала. И мне действительно не хотелось бежать. Я была мертва, а, ожив, долго не могла понять, что со мной. Что не так.

Я бы понимала бы еще сколь угодно долго.

Но тот день переломил все.

Забота.

Мне хотелось найти что-то положительное в тебе. И я нашла. Ты перевербовал меня просто фактом своей просьбы.

Я отвыкла быть одна. Отвыкла от своей самодостаточности. Мне нужно видеть тебя рядом. Слышать голос. Я не знаю, смогу ли остаться надолго без тебя.

Когда рядом нет тебя — нет и меня. Мне все равно: что я, где я. Хочу ли есть, ли спать.

А поняла я это, когда ты попросил меня выпить снотворное.

Не приказал. Попросил.

Даже если я узнаю, что тот молодой лейтенант ошибся, и ты на самом деле отдал приказ, а не просьбу.

Не важно.

Потому что, все произошло раньше. Много раньше. В начале моей политической жизни.

Тоненькая девочка с огненной копной волос. Я всегда была рыжей. Чужой для всех. А еще я всегда была умной. И когда я смотрелась в зеркало и вздыхала, что не похожа на очередную идеальную красавицу, модную либо у нас на Чандриле, либо на Корусканте, то кто-нибудь непременно подавал реплику: Зато ты умная.

Я никогда не была одна наедине с собой. Обычно рядом были люди. Охрана, помощники, секретари.

Зато ты умная.

Фраза, от которой сводило скулы и хотелось что-то сделать. Разбить зеркало, либо крикнуть, что хочу быть дурой.

А еще мне хотелось остаться наедине с собой. И когда это случалось — я была почти счастлива.

Я представляла себе тот идеал, того человека, которого смогу полюбить. Это была маленькая отдушина. Нерациональная и пустяковая, но порой она приводила меня в равновесие. Мой спокойный и рассудительный характер зависел от двух вещей: умения отвлекаться и мечтать.

Но голос рассудка, логичный до тошноты потом обычно наказывал меня, говоря, что такого человека не существует.

А сейчас тот же голос ехидно подначивает:

«Человека, может, и нет, зато вот ситх — очень даже существует!»

Да, ситх существует.

И если он скажет: «Ты умная», то в его голосе не будет сожаления или упрека. Первый раз около тебя человек, который может это признать, не ощущая себя неполноценным.


— Вейдер. Ваше имя. Давно ваше. Сколько же лет?

— Почти двадцать. Если не считать два безымянных года, когда я был вне жизни и смерти. Поэтому сейчас еще не так плохо.

— Хм. Как давно Милорд смотрелся в зеркало?

— Разве это важно?

— Вчера? Месяц назад? Или год?

— Как вы могли заметить, тут зеркал нет. А там где они есть — я отражаюсь в шлеме и маске. Потому как снять могу все это только здесь. Или на Корусканте у Линнарда.

— Подождите, — Мон сунулась в карман, и выяснила, у платья их нет в принципе. — Экран. У вас же здесь экран связи!

— И что?

— Активируйте его и затемните. И получите зеркало.

— Хорошая идея.

— Испытанный способ — смотреть на себя там, где можно увидеть отражение, когда под рукой нет ничего. Кусок транспарастила, пластика окна, даже зеркальная панель комлинка.

— Ни за что бы не придумал так использовать связь...

— Просто — вы не женщина.

Иронично поднятая бровь:

— Да, спасибо, я помню.

— Ну и как вам: нравится отражение?

— Мне нравятся отражения представителей другого пола. И подлинники.

— А серьезно?

— А стоит?

— Стоит!

— Встречный вопрос: а вам?

— Что мне?

— Не прикидывайтесь, что не понимаете. Вам — нравится?

Испуг. Попытка сохранить лицо. Чтобы никто не узнал. И мысль: «зачем?».

Зачем вся маскировка, попытка сохранить лицо — когда он форсъюзер. Когда он знал ответ до того, как задать вопрос.

— Значит, вам нравится, но вы хотите, чтобы я об этом не узнал. Скрытничаем? Забыли, что бесполезно?

То, что это не совсем бесполезно и что есть железобетонные методы некой Падме Амидалы Наберрие — распространяться не хотелось.

— Простите. Обычная реакция. Не знаю, отвыкну ли я от нее. Вряд ли.

Серый лед дрогнул и начал таять.

— За что вы извиняетесь? — тон серьезен, но в голосе теплота. От него, от холодного и ироничного ситха — неожиданно.

— Я должна была сразу честно сказать. И вот сейчас даже легче. Знайте, вид у вас намного лучше того, на который не смела надеяться, и на порядки расходится с тем, что ожидала, — Мон осознала, что сказала (или подумала, все-таки подумала?) больше, чем могла себе позволить, и решила обратить все в шутку: — На мой вкус, если бы смогли обходиться без всего этого, — она указала на шлем, — то разбили бы не одно женское сердце.

За иронией — попытка скрыть нечто важное. Тоже привычка, по сути. И остается только отвечать в тон:

— Благодарю. Предпочитаю душить. Намного, знаете ли, честней и гуманней. Чем разбивать сердца.

Ответить в тон:

— И почему я не замечала ваше чувство юмора?

— Потому, сенатор, что вы не задевали меня... Мой цветущий вид... труды Зейна Линнарда и всей имперской медицины. Пусть они вас не вводят в заблуждение.

Полушутка, полуправда. Игры. Поняла. Стала серьезней. Много серьезней.

Хватит играть? Уже хватит?

— Говорят, что у вас протезы, — спросить перехватившим горлом.

— Один.

— Где?

— Правая рука.

Мон дотронулась до темной перчатки, провела указательным пальцем. Легко. В одно касание. Перчатка, искусственная рука и легкое касание, но Темный Лорд отшатнулся, а потом снял обе перчатки.

— Правую не отличить от левой, — дотронуться рукой до пальцев правой ладони, потом левой, — она даже такая же теплая, как эта.

Темно-серые глаза? С чего она взяла это? Синева морей, теплая синева.

— Да. Не отличить. Наука и прогресс… рука так же все ощущает и так же может болеть.

— Вероятно, все-таки отличит тот, кто отправится в нокаут.

— Вероятно, да.

— Скажите, а зачем вам тогда перчатки?

— Еще один барьер от мира. От тактильных контактов. От ненужной информации.

Переплелись пальцы рук. На миг. Расцепились.

— А костюм? Камера? Что еще не в порядке?

— Легкие. Ожог и отравление легких.

— Но ведь можно имплантат...

— Можно. Но, видите ли, сначала никто не думал, что я выживу. А потом мне было некогда. Все-таки операция — это долго. И искусственные легкие могут не прижиться. Это снова несколько месяцев, — а то и лет! — оказаться запертым в лаборатории Линнарда…

— Но преимущества же неоспоримы!

— Зейн Линнард считает так же. И своих попыток не оставляет.

— Теперь у него есть союзник.

— Да, я уже понял все свои перспективы на ближайшее будущее... и думаю...

— О чем?

— Убежать — не получится. Избавиться — тоже.

— Только через труп.

— Вот я и думаю… — многозначительно произнес Вейдер.

— За убийство с вас спросят, — предупредила госпожа сенатор строгим голосом. Но голос никого обмануть не мог. В глазах прыгали лукавые огоньки.

— Да ну?

— Вам не помогут даже смягчающие обстоятельства.

— Поправьте меня: вы мятежный сенатор, я ситх с разрешением убивать от Императора…

— С удовольствием вас поправлю, — елейным голосом. — Я уже не мятежный сенатор. Благодаря вам, Милорд, я уже в кабинете правительства. Я придумала блестящий план, по выходу из кризиса и уничтожению Альянса и дискредитации повстанческого движения и их лидеров. А вы не просто ситх, а Главком. Так что так. Спросят... вот увидите. Я даже знаю кто.

— Его Галактическое Величество. В первую очередь.

— Ага. Что-то вроде: Вейдер, а куда вы дели такого полезного для Империи работника?

Оба рассмеялись.

— Вы можете смеяться? И продолжаете считать себя неполноценным и больным... Уу... Вам доктор Линнард непростительно потакает.

— И вы теперь его приструните? С удовольствием посмотрю.

— Месть?

— Ну что вы? Небольшой реванш.

Снова смех.

— А все началось на «Тантиве».

— Нет, — серьезно произнесла Мон. Раньше.

— Раньше?

— Раньше. Когда у меня были длинные волосы.

— У вас были длинные волосы? Не представляю.

— Но вы же можете увидеть!



Темнеющая зелень глаз, а в них прорывающийся за внешним спокойствием и даже кажущей отрешенностью один вопрос: «Неужели ты не видишь?»

Вижу.

Огонь... как же он ей мешал...

Обуздать, спрятать вовнутрь, чтобы никто не увидел, не узнал.

Получилось. Вот только волосы остались непослушными и неукротимыми. Пока не пришло кардинальное решение.

— А что видишь ты? — голос дрогнул: в первый раз на ты.

«А что видишь ты сейчас», — уловил он полную мысль.

— Я вижу маленькую девочку с рыжими волосами. Тоненькую как вспыхнувшую в ночи искру.

Очень медленно, задевая по живому каждым словом, откуда-то тихим эхом донеслась песня. Мон не знала, как он ее вызвал. Но это было то, что пела она когда-то, давным-давно, то, что ей вспоминалось в камере Звезды Смерти. То, что она добавила, к старинной чандрильской песне, изменив слова:

Тоненькая девочка
С огненной копной волос.
Ты танцуешь в полупустом зале,
Когда тебя никто не видит.
Ты поешь шепотом звездам,
И слушаешь их песни.
В твоих глазах — отражается ночь.
Тоненькая маленькая девочка,
Внутри тебя огонь.
Он ярче пламени волос.
Никто не знает этого.
Лишь звезды? Лишь звезды!
Тоненькая девочка
С огненной копной волос.
В твоей жизни ничего не происходит.
Минуты складываются в года,
И все течет привычною рутиной.
Кто-то влюбляется, гибнет, живет,
Сходится, расходится, снова гибнет,
Обычная рутина серых будней.
А у тебя ничего не происходит.
Ничего —
Снаружи.
Но внутри горит огонь.
И однажды он прорвется.



Когда встречаются два обычных, пусть и близких человека, они часто не могут наговориться, высказать все, что творится в душе. Здесь не обязательно даже говорить. Можно молчать, разделив чувства и память, путешествовать по воспоминаниям друг друга... узнавать мир заново чужими глазами. Это — любовь? Возможно. А может — и нет. Но это — так много значит...


Окружающие люди. Их много. Сила великая, как же их много. От тебя отсекают толпу, но толпа окружает тебя. Охраной, секретарями, референтами, помощниками и консультантами.

Тяжелая копна волос. С ними некогда возиться. Они непослушны. В довесок к ним требуются служанки. А ты уже не можешь, физически не можешь терпеть около себя людей ночью, и тем более в душе.

И ты принимаешь волевое решение: стрижка.

Придворный чандрильский парикмахер отказывается, как он утверждает, портить такую красоту, на деле сплошной беспорядок и торчащие во все стороны строптивые лохмы. Стилист что-то говорит о традициях и высоко поднятых скулах. Говорит, что со стрижкой ты будешь рядовой. Ты подходишь к зеркалу и отхватываешь косу под корень, под громкий а-аахх. Единственный твой бунт против правил. Явный и показательный. По эффекту сравнимый только с «Тантивом».

Зато теперь никто не мешает. Петь звездам, сидя на подоконнике. И танцевать. Босиком после душа. Завернувшись в огромное махровое полотенце. Десять минут перед сном. Это не так уж и мало. Только не забыть отключить камеры слежения. Кто-то думает, что она робкая и щепетильная. А она просто хочет эти десять минут принадлежать себе.

Не с этого ли все началось? С тайных, украденных для себя минут, о которых ты, став старше, забыла?

Окружающие: люди, алиены, дроиды. Всегда в толпе, но всегда одна. Скользишь сквозь них — истеричных мужчин и слабых женщин, сквозь фальшивые улыбки друзей, сквозь…

Как мало настоящих, готовых к ответственности людей. А близких тебе еще меньше. Почти никого.

С первого дня в Сенате разногласия со всеми. Почти. Зависть рикошетом. Всегда завидуют тому, на кого хочется переложить принятие решение. На кого потом можно посетовать. Природа живых — неизменна.

Три человека ее приняли: Иблис, известная красавица-политик Наберрие и Бейл Органа. Но с Иблисом сразу начались разногласия. И частично с Наберрие. Но во втором случае была целиком вина Мон. Никогда не суди по внешнему виду. А внешний вид наводил на мысли, что красавица набуанка в политику попала случайно. Но довольно скоро с Амидалой неприятие сошло на нет — как только обе признали друг за другом ум. А вот с альдераанцем сразу возникло полное понимание. Да, он ей какое-то время нравился. Сильный, уверенный в себе. Союзник, который не бросит на полдороги, не предаст. Надежный.

Женат.

Хотя — наличие жены — пустяк. Бейл уже был влюблен. Безумно и безнадежно. И для Мон оставалось только одно место рядом — друга.

Двадцать два года.

Двадцать два года, всех, кто как-то выказывал матримониальные планы, она сравнила с Бейлом. Не в пользу первых. И, несмотря на это, несмотря на слухи, циркулирующие вокруг их имен, несмотря на приписываемую ими тайно рожденную дочь, — и уж бессмыслица нелепиц: ею даже считали Лею! — ни разу она не вздохнула по альдераанцу, ни разу не увидела его в снах. Ровные отношения. Устраивающие обоих. Моральная и не только поддержка. Совместное дело.

Замуж она всё-таки вышла. Просто так надо было. А через полмесяца заключила с экс-супругом договор, соблюдаемый до сих пор — не пересекаться. И никакие политические выгоды и традиции не могли заставить ее пересмотреть свою позицию.

Быть с кем-то — не альтернатива одиночеству. Если нет близости, настоящей, то отношению превращается в абсурдную игру, где нет победителей — в проигрыше все. Политика — тоже игра. Разница в том, что разные ставки. И в том, что в политике ты можешь выиграть. В том, что только там твой острый ум может быть оценен по достоинству.

В семейных буднях — презрение и зависть. Неправильно, когда женщина умнее. Атавизм, который выжил, невзирая на высокую технологичность и развитие цивилизации. Атавизм, живущий в подкорке мозга.

«Ты умная!» — с отвращением, не комплимент, а приговор себе, своему ничтожеству, нежеланию развиваться дальше.

Ты умная.

Когда ей это говорили, всё было понятно произносившим эти слова.

Потому что реально умные люди, не говорили очевидное, и не делали никаких авансов.

Бейл Органа такого ей не говорил. И был в чем-то умнее, в чем-то равным ей.

Именно поэтому всех, кто пытался завязать знакомство, она сравнивала с ним.

И только одно сравнение оказалось не в пользу альдераанца.

Только один человек, — человек ли? — может произнести «ты умная» — авансом, комплиментом, просто оценкой и это не будет приговором ему, не будет вымещенным комплексом, желанием добиться превосходства.

Враг. Некогда враг. Главком Империи, Темный Лорд, ситх, помощник Императора. Когда он появился и стал серьезно им противостоять — уже тогда она оценила. Это Враг. Именно так, с большой буквы.

— Вот оно как, — очень тихо проговорил (или подумал?) Вейдер.

— Враг.

— Как это честно: полюбить врага.

— Честно — пойти за ним, и разделить его дело. Поверить. Не играть. Может быть, первый раз в жизни. Но я не ошиблась. Откуда-то знаю, что не ошиблась.

— И нет ни одного сожаления? — еле слышно задать вопрос.

— Нет и не будет.

Глаза в глаза. Плыть в отражениях. Переплести пальцы. Ладонь в ладони.



Ни одного сожаления. Откуда я это знаю?

Даже если б нам оставались последние сутки,

Даже если бы ты был смертельно болен, и мне угрожала инфекция,

Даже если бы завтра — расстрел.



Я женился на прекрасной женщине по взаимной любви. Но в каждой идиллии все равно есть «темная сторона». В нашем случае такой стороной оказалась политика. Наверное, я просто не понимал, как много значила для нее Республика. Мне-тогдашнему ведь было безразлично, как будет зваться правящий режим — главное, чтобы он был эффективным. Частично, это остается и сейчас... но лишь частично. Оттого, что построено твоими руками — обидно рушить даже по необходимости. Так что, возможно, сейчас я лучше понимаю ее мотивы. Однако это уже ничего не меняет. Думаю, что, даже приди это знание тогда, я все равно бы выбрал Империю. Просто был бы аккуратнее в высказываниях... а может быть, и нет. Рыцари часто называли меня человеком контрастов, имея в виду «у него нет дипломатичности в вещах, которые он считает действительно важными». Так что, весьма вероятно, в тот момент мне сложно было бы ограничиться полумерами. Сейчас — да, но ведь люди меняются. Хотя это дело прошлое и — на данный момент — несущественное. Как и всё, что нельзя изменить. А тогда главное препятствие заключалось в том, что моя супруга почему-то не сочла мои политические пристрастия осознанным выбором. Она испугалась — и пошла по пути наименьшего сопротивления. Решила, что дело в дурном влиянии Императора... и нашла того, кто «повлияет хорошо». Как будто я — несознательный малыш, которого следует «правильно воспитать» — и все сразу исправится. Наверное, так думают все сверхзаботливые матери, не выпускающие сыновей из дома... если так, то я понимаю основателей Ордена, сознательно убравших из воспитания семью. Хотя и не до конца, ибо упомянутые джедаи не всегда следовали духу кодекса, но я отвлекся. Возможно, на ее мотивы действительно повлияла наша разница в возрасте. Она ведь знала меня ребенком, и в сложной ситуации эти чувства вполне могли всплыть на поверхность. Говорят, женщинам вообще свойственно видеть в мужчинах детей, а, может, свою роль сыграло и то, что она как раз готовилась стать матерью. Обострение инстинктов или то, что она сызмальства привыкла решать за других. Руководящая работа быстро накладывает свой отпечаток. Для осознания справедливости этого вывода мне достаточно оглядеться вокруг или посмотреть в зеркало. М-да. Как бы то ни было, из всех негативных эмоций того периода — двадцать лет пережило лишь сожаление. Неужели она все же сочла меня столь незрелым? Да, каждым человеком можно управлять — в той или иной степени. Ученые говорят, что любые человеческие отношения в итоге сводятся к манипулированию — такова природа коммуникации. А уж политики исправно грешат этим направо и налево. Абсолютно сознательно и для личной выгоды. Моя жена провела в этой среде долгие годы, так что, наверное, насмотрелась подобных примеров. Чего стоила только афера с Набу, в которой ей пришлось поучаствовать! Нити недетской интриги в руках четырнадцатилетнего ребенка. Знаю, что ей пришлось нелегко... но зачем же отказывать мне в собственном выборе? Последние годы Старой Республики выдались очень сложными и порядком нас всех потрепали. Было очень тяжело, и мы прекрасно знали, что не выйдем из этой войны прежними. Не осталось и следа от смешливых девчонок и мальчишек — остались солдаты с горечью в глазах и какой-то ненасытной жаждой жизни. После некоторых вещей очень сложно остаться детьми, даже в молодом возрасте... но она, пройдя через такое, сама, похоже, так и не заметила, что я вырос. Даже странно... хотя, эмоции часто оказываются врагами объективности. К тому же, как выяснилось, мы сделали совсем разные выводы из одних событий. Время шло, противоречия накапливались и — однажды привели к катастрофе.


Глаза в глаза.

Слезою по щеке:

— Мне страшно, — шепотом, можно было и молчать, но хотелось так же как и звездам, — мне очень страшно. Я вдруг подумала... а что если бы на «Девастаторе» не было бы тебя? Что, если на «Тантиве» была не я? Что? Мы снова разминулись бы? Каждый день проходили мимо друг друга, глядя в пол. Были бы врагами?

— Мы были бы врагами, — подтвердил Вейдер.

— И потеряли бы, всё потеряли бы. И в первую очередь самих себя.

Собеседник молчал. Зачем говорить? Все понятно без слов.

Но ей требовались слова, нужно было говорить, выплеснуть из себя то, что копилось очень давно. С тех пор, как она перестала петь и видеть цветные сны. Копилось, отрицалось и ложилось грузом на душу. Странно… раньше она и не понимала, какая это тяжесть. Воистину, все познается в сравнении.

— Маленькая случайность: один поворот и лавиной — всё остальное. Каково это ощущать себя песчинкой в огромном потоке? Страшно. Очень страшно. Случайность...

— Я не верю в случайности.

Отринуть прочь все страхи. И с надеждой спросить:

— Ты можешь управлять ими?

Не вынести сияющей зелени. Языков пламени, скачущих маленьких огоньков. Надежды и веры. Отвести взгляд: отвык смотреть так долго, так пристально. Да и необходимости не было. Давно… так давно. Затем взглянуть снова, чтобы ответить.

— Жить в предсказуемом мире — неинтересно.

Неловкость. На один миг. Поэтому — нелепый вопрос, сбиваясь вновь на «вы»:

— Вам не вредно так долго, без шлема?..

— Мне — нет. А вот вам...

— Неужели повредит?

— Не повредит. Но зачем лишний раз травиться химией, даже если она для кого-то является лекарством? Вы здоровы.

— Что безвредно для вас — безвредно и для меня! — с вызовом произнесла Мон. Но в голосе сквозила обида. А глаза потемнели.

Он смотрел в них и видел тоненькую девочку с длинными волосами, настолько рыжими, что казалось, будто их охватил огонь.


Тебе не прогнать меня.

И даже прошлое не способно отнять.

Отнять то, что пришло сейчас.

Тоненькая девочка со смешной огненной копной волос. Ей на самом деле всегда было за тридцать. Много за тридцать. И вот, наконец, физический возраст догнал внутренний, и пришла гармония. Нет никакого разлада. Нет нескладных движений.

И я стала многое понимать.

И я рада, что это пришло сейчас. Потому как тоненькая девочка с огненной копной волос и без жизненного опыта тогда проиграла бы одному сенатору с Набу.

И я думаю, что просто всегда ждала тебя.

И продолжала бы ждать,

Даже если б оставались последние сутки.


Я пройду через слезы,
Не зная свободы
Я пойду через грозы,
Сквозь громы и воды
Одержу я победы,
Дойду я до края
Чтоб в финале услышать,
Что я - не такая.
Что фантомом был облик
И ложью интриги,
Что людей невозможно прочесть,
Словно книги,
Что пред болью души
Преклонится природа...
Чтоб понять:
лишь тебя —
Я ждала эти годы.

Дальше. Глава 32.

Назад. Глава 30.


  Карта сайта | Медиа  Статьи | Арт | Фикшен | Ссылки | Клуб | Форум | Наши миры

DeadMorozz © was here ™