<<  Последнее предупреждение


Лита

ГЛАВА 15. ЦЕНА ОШИБКИ

Время — штука такая: иногда ты проживаешь год за пару минут, а иногда, напротив, минута как будто длится вечность. В первом случае ты не меняешься, а во втором — вчерашний Энекин совсем не тот, что нынешний. Даже если их разделяют секунды.

Любил ли он Падме? Что называется — хороший вопрос. Это было так давно, что ему трудно вспомнить ее голос, а ведь когда-то, казалось, что это самый красивый голос на свете. Если и были чувства — то они осталось в прошлом. На обугленном берегу кипящего озера. И он сам — тот, безумно влюбленный, — тоже покоится там.

Тогда да, любил, скорее всего. А сейчас?

Нет.

Нет?

Не обманывай себя. Если бы оставалось равнодушие, ты бы не помчался в первую же свободную минуту на Татуин за сыном.

Аксиома, «форсъюзеры видят людей без масок, без прикрас» — насколько она верна по отношению к самому себе? Не заблуждаться насчет других и ошибаться по поводу себя? Может, стоило попросить учителя о сканировании памяти. Все-таки иногда полезен взгляд со стороны.

Вероятно, сама Падме и стерлась из памяти, но та часть его, что любила её, что дремала, проснулась, как только он увидел на экране — «Люк Скайуокер». А влюбленность — ушла безвозвратно, и ему даже не вспомнить сейчас ни счастливых минут, ни несчастных.

Только свою ошибку.

Результатом ее стали белые стены и постельный режим в течение нескольких лет.

«Я до сих пор помню бесконечные минуты, проведенные в реанимации. И хотя тот Энекин мне сейчас не близок, но я помню все его ощущения и мысли, словно недавно прочтенную книгу о человеке, которому сопереживал».



Ценой ошибки стали белые стены, снежно белые по контрасту с кровавым Корускантом, который навсегда останется для него таковым. Стерильная чистота и невыносимый свет, человек в белом напротив. Как же это он возненавидел!

Энекин Скайуокер был удивительно здоровым человеком, так что его столкновения с медициной можно было пересчитать по пальцам. Забор крови для подсчета мидихлориан — ни на что не похожее царство камня и пластика, именуемое «медицинский центр Храма», равнодушные лица джедаев — и глаза, расширившиеся при виде результатов. Затем — несколько мелких ран на миссиях, собственноручно залеченных Оби-Ваном. Еще одно воспоминание, связанное с медициной — бледное лицо Кеноби поверх ящика с медикаментами, в то время как он, десятилетний, зажимает рукой рваную рану на предплечье. Вероятно, Учитель тогда перетрусил значительно больше, но это воспоминание досадливо гонится прочь, резанув по сердцу ассоциацией с Мустафаром. ТОГДА у Бена тоже был потерянный взгляд и та же обреченная решимость. Вроде: «боюсь, но иду». Третий кадр — обретение искусственной руки после глупого поединка с Дуку. Да — глупость-то его сюда и привела. Сколько дней он тут, месяцев, лет? Холодное помещение, полное металла, стекла и сложных механизмов, и человек — сухой ученый, который рад такому пациенту. Еще бы — на одном нем одном можно наклепать с десяток научных работ и открыть кучу новых препаратов.

Память щадила его и не давала вспоминать Мустафар, срабатывала как предохранитель, но в отместку отыгрывалась на постмустафарном периоде. Тогда у него бесконечно прокручивались в голове одни и те же мысли и одни и те же воспоминания.

«Неужели мне хочется всю жизнь оставаться куском мяса для исследований?» — размышлял он долгие месяцы в реабилитационной палате.

«Хотя, вероятно, тут я несправедлив. От лечения, несомненно, стало лучше, а Линнард, по крайней мере, не лезет с вопросами. Верховный Канцлер, — нет! — Император редко ошибается в людях. Он нашел самое лучшее для неблагодарного ученика, занятого саможалением».

Именно тогда Энекин и решил: пора перестать жалеть себя и вспоминать прошлое. Иначе навсегда останешься здесь. Пора перестать бороться с желанием сообщить Падме, что он жив.

Раз она уехала на Альдераан, прячась от него, от своих родных, если предала его, решив вычеркнуть этот этап из своей жизни, — стоит ли напоминать о себе?

Потеря ребенка вряд ли пробудило ее прежние чувства к нему. Ненависть в родных глазах — что может быть больнее? Даже тогда, когда их еще было трое, он ошибся в ее приоритетах. Думал, что их семья и их любовь станут для жены дороже политики и Республики. Ситхов глупец! Теперь уже — ситхов в буквальном смысле. А ведь тогда он еще был человеком. Сильным, самоуверенным, полноценным. И впереди была вся жизнь.

А в таком виде, когда ты не человек?

Нет.

Жалость, сейчас ты вызовешь только жалость...

Падме любила джедая и героя Республики, а не ситха и сторонника Императора. Ты и прежний-то был бы ей не нужен после случившегося. А уж такой!

Пора перестать строить воздушные замки. Надо начинать жить заново.

А людей из прошлого оставить прошлому.


Этой программы он придерживался и по сей день. По крайней мере, старался. Но, встреча с Кеноби и особенно беседы с Императором, наводили на мысли, что прошлое временами стоит вспоминать, хотя бы для извлечения уроков. Острота эмоций ушла. Для этого понадобилось много лет, но сейчас Вейдер с удивлением осознал, что жизнь, действительно, продолжается. Возможность беспристрастного анализа тех событий – о таком сложно было даже мечтать. Тогда, двадцать лет назад это напоминало незаживающую рану. Сейчас... можно было все взвесить. И Лорд Вейдер начинал думать, что эмоции снова могли сослужить ему дурную службу. Ребенок остался жив. И ситх ошибся в мотивах, по которым его старый учитель прятался все эти годы. Хотел вырастить Люка, а не боялся мести Императора. Знала ли Падме, что их сын – жив? Возможно, ее тоже обманули? Может, он ошибался, и тогда, на Альдераане, она просто ждала инициативы с его стороны?


Альдераан. Одна из комнат во дворце Бейла Органы — и старый человек, сидящий на кровати. Казалось что Бен Кеноби, бывший рыцарь джедая, сидя спит или медитирует.

Но это было не совсем так.

Он ощущал прежнюю хозяйку комнаты, которая жила тут много-много лет назад. До его прилета, после той дамы, этой комнатой никто не пользовался. Да и он поселился сюда, лишь затем, чтобы не мелькать в городе.

Ему каждую ночь снился один и тот же сон.

Он видел женщину. И слышал ее мысли.

Что это? Разыгравшееся воображение? Муки совести? Или просто Сила показывает ему другую точку зрения?



«Энекин, Энекин, — беззвучно повторяет как будто специально для Бена призрак прошлого, — ты меня никогда не простишь. Мне говорят, что ты умер. Какая глупость! Я — не одна из вас, но я бы поняла, почувствовала, возможно, ошиблась бы в очередной раз, но не чувствую ничего. Вероятно, это сумасшествие — или ты просто прячешься от меня? Даже если так, мне сложно тебя осудить. Я, конечно, могла бы вернуться в столицу, прийти к Императору и спросить где ты.

Но я боюсь. Боюсь увидеть лед в твоих глазах. Боюсь, что мои предположения — правда. В последние годы я постоянно живу в страхе. Я не страшусь смерти, не боюсь ссылки или ареста. Я боюсь льда.

Ведь, если бы ты меня простил, то был бы уже здесь. Никогда не поверю, что ты не смог бы меня найти. Я была твоей женой слишком долго для подобной ошибки.


Ты просто не хочешь. И мне остаются только сновидения, и воспоминая прошлого. Но с каждой ночью, ты приходишь ко мне все реже и реже. Память, память, что же ты со мной делаешь? Зачем оставляешь боль, стирая образы? Как хотелось бы наоборот — хранить все то хорошее, что у нас было, как голографии в альбоме, показывать детям. Радоваться и навеки забыть о своей глупости. И о своем малодушии. Пять лет назад, когда между нами возникла связь, я была уверена, что знаю себя. Сегодня — сложно сказать, что за женщина глядит на меня из зеркала. Я переступила через нормы, что считала незыблемыми, предала любовь, а потом — предала себя. И главное — не могу понять зачем? Наверное, это называется совесть. Вероятно, настоящая Падме умерла на Мустафаре вместе с тобой, а в ее теле поселилось это ненасытное чудовище, грызущее душу упреками. И ведь не выгонишь, не попросишь пощады. Сама виновата. Сама. Вот бы еще узнать — для чего? Но — умные мысли всегда приходят с запозданием.


Моя девочка, которую удочерил Органа из страха, когда нам казалось, что с минуту на минуту явятся солдаты и арестуют меня, все меньше и меньше похожа на тебя. Сын, сын был бы похож больше. Но я его отдала. Сама. И за это тоже ты меня никогда не простишь. Да и как ты можешь? Если я сама себя не прощу? И не могу простить. Как будто надломила что-то в душе — и не могу даже взвыть от боли утраты. Что может быть хуже потери мужа? Вероятно, потеря ребенка — но ТОГДА эта женщина с непонятной мне логикой жила по иным законам. Как возможно простить то, что она поддалась панике и отдала Лею? Хотя я вижу ее каждый день, я не могу назвать ее дочерью и услышать в ответ — мама. Этой женщиной тоже была я — так говорят зеркала. Как печально. Будь это пять лет назад — я бы первая осудила мерзавку. Но остальные — остальные ее жалеют и — о, ужас! — даже оправдывают! В такие моменты я начинаю думать, что свихнулась не я, а окружающий мир. Причем давно и прочно, а Падме Амидала всю жизнь видела лишь кривые зеркала.


Из нашей дочери делают принцессу Альдераана. Прививают манеры. Но иногда в ней проскальзываешь ты. Вскинутой головой. Резкостью. Силой... Непонятной и пугающей всех. И в этот момент меня пронизывает сладчайшая боль. Лея... Скайуокер...

Она могла быть Леей Скайуокер».


Бен Кеноби помнил, как добился согласия. На третий день после рождения близнецов, понимая, что если детей не разделить, то воспитанием нельзя будет заглушить проявления Силы. И если не спрятать, то их обнаружат. В этом случае Орден окончательно и надолго проиграет. Можно конечно вообще забрать детей и воспитывать их с пеленок воинами. Но Бен свои возможности оценивал вполне реально. Гонимый и объявленный вне закона, с двумя младенцами на руках — нет, он бы погубил бы не только себя и детей, но и дело. Воспитывать здесь? Органа откажет. Он слишком любит её, и его можно лишь обмануть, а вот прямо сманипулировать нельзя.

Нужно смотреть реальности в глаза: Амидала добровольно не отдала бы детей, а Бейл поддержал бы любое ее решение и не дал бы сделать из них идеальных джедаев.

Внушить тревогу об аресте — оказалось нетрудным, потому как Император на самом деле начал чистки, но от Альдераана его что-то отвлекло. Добиться согласия на разделение у Падме, пока она находилась в шоке после родов, воздействуя на ее мозг силой, в принципе — тоже, ведь он просто усилил ее собственные страхи. И это был максимум, что он мог вообще сделать.

Сожалел ли он о своем поступке? До недавнего времени — нет. Так было надо. Эти три слова всегда были для джедая Кеноби достаточным оправданием. Для Оби-Вана, но — не для Бена после двадцати лет ссылки. Со стороны обычных людей его поступок, возможно, и выглядел жестоким, но не со стороны форсъюзера, который на себе узнал преимущества Орденского воспитания. Без родителей, пытающихся привязать к себе детей на всю жизнь, не давая им самостоятельности и мешая самореализации. Однако он за столько лет так насмотрелся на обычные семьи, что, наверное, уже не может оценивать мир, как настоящий джедай. Светлые рыцари свободны от сомнений вроде тех, что не дают ему покоя. Кеноби, действительно, видел много примеров того, как родители портили детей излишней опекой. Особенно — властные и высокопоставленные. Уж кто-кто, а Падме была властным человеком. Воспитывай Лею она, та бы стала бледной копией своей мамы, — безвольной и меланхоличной барышней. И уж точно, не осмелилась бы сбежать из дома. А Люк, который и в суровых условиях Татуина получился достаточно изнеженным юношей — что бы с ним стало во дворце?..

Беда в том, что за двадцать лет бывший рыцарь насмотрелся и на противоположные примеры... когда родители ПОМОГАЛИ самореализации детей. Что не очень-то укладывалось в прежнюю концепцию Ордена... и служило пищей для сомнений. Бен тряхнул головой: все же, в данном конкретном случае — дети только выиграли. Побег Леи Кеноби расценивал как обычный подростковый бунт. Девочка слишком похожа на отца, а уж на последнего в подобном возрасте — он в свое время насмотрелся. И может авторитетно заявить, что если на такого ребенка давить — должна последовать реакция. Хорошо хоть такая, а ведь могло быть и что-то похуже. Органа еще должен сказать спасибо, что Лея не подпалила дворец. Или не добилась того, чтобы Император отдал приказ взорвать ту планету, где воспитывалось это «сокровище».

Бен больше сожалел о другой, более трагичной, ошибке. О том, что сразу не пресек развитие отношений между своим учеником и Амидалой.

Ведь до этого падаван не выказал ни капли честолюбия.

Кодекс мудр — не зря там отрицаются любые эмоциональные связи, кроме взаимодействия мастер-ученик. Если ты хочешь что-то привязать и удержать, это неизмеримо тянет за собой и прочее. Тебе начинает хотеться прочного положения и власти.

Кеноби был далек от того, чтобы сваливать всю вину на женщину, но в окопе все равны. Там нет вируса любви. Если возникает влюбленность, «вчерашний брат» меняется — у него возникает желание влиться в систему, а не смотреть на нее со стороны. Приобрести статус, причем, чем выше, тем лучше. А вчерашние ценности — отправляются на свалку.

Оби-Вану казалось, что Энекин избежит соблазна красивой жизни.

Не избежал.

Приписывать другому свои взгляды и ценности, верить, что в отношении долга все столь же безупречны, как он — вот истинная ошибка Кеноби, из-за которой все и пошло вкривь и вкось. Из-за которой каждую ночь ему приходится снова и снова убеждать призрак женщины в своей правоте.


Бейл Органа вышел на улицу, вдохнул запах свежего морозного утра.

Сначала пропал «Тантив» вместе с Мон, теперь куда-то исчезла дочь. И вице-король сильно подозревал, что они исчезли в одном направлении.

Сначала ему казалось, что Лею найдут сразу, и он не слишком волновался. Но сейчас эта невесть откуда взявшаяся тревога не давала ему ни спать, ни заниматься делами. И хотя рыцарь Кеноби уверял, будто она жива, спокойней вице-королю Альдераана не становилось.

Она совсем ребенок, неприспособленный к жизни. Она не сможет самостоятельно существовать. Она так похожа на… так похожа…


«Ты боишься произнести имя. Прошло более десяти лет, и по-прежнему судорогой сводит лицо. Почему, почему мы любим тех, кто причиняет нам боль?

Почему ты не думал, что тебе снова может быть так больно, как тогда?

А ведь двадцать лет назад, ты мчался на спидере, не разбирая трассы, не обращая, внимание на правила.

Ты летел за белым маленьким двухместным аппаратом, взятым напрокат в дешевой конторке среднего яруса. Он двигался по абсолютно сумасшедшей кривой, и в какие-то моменты, ты их обгонял или оказывался рядом, так что, казалось, — протяни руку и дотронешься...

Ты слышал ее звонкий серебристый смех. Ты никогда не видел ее такой... такой счастливой.

Кто ж знал, что сердце гордого и неприступного сенатора возможно растопить нарушением всех правил безопасности на аэротрассе? А ведь она даже была не пристегнута, когда этот сумасшедший закладывал свои убийственные пике и мертвые петли! Как она смеялась, когда к ним подлетел полицейский и вместо составления протокола, вдруг принялся читать стихи. Конечно же, это были джедайские штучки того молодого прохвоста.

Она смеялась, а ты не вытерпел, и, нажав педаль, ухнул вниз, в надежде, что кто-то окажется на пути, и твое разбитое сердце и на самом деле разобьется.

Но с твоей дороги в последний момент сходили все встречные аппараты и, пролетев так полчаса, ты, безнадежно влюбленный альдераанец, успокоился.

Что ж… это временное безумие. Все проходит. А уж такие отношения — точно. Значит, нужно время.

Быть рядом. И в трудную минуту помочь».

Вице-король усмехнулся.

Все так и получилось. Вот только счастья тебе не принесло. Ибо та девушка, наполненная жизнью, смехом и всем миром, досталась тебе опустошенной. Словно кто-то сделал голокопию и продал ее тебе вместо оригинала.

А сам оригинал иногда проглядывал в смешной маленькой девчушке. Ты так хотел, чтобы дочь была похожа на мать. Ты радовался, когда узнавал черты, когда видел, что хмурит лоб она точно так же, так же бывает отрешенна или напротив горяча в своем детском максимализме. Ты радовался, что цвет глаз и волос напоминает ту. Что глаза карие, а не синие, и волосы каштановые, а не светлые. Ты слышал в смехе смех другой. Искал в голосе нотки другого голоса.

Так почему ты не думал, что в Лее проявится и то, что однажды уже причиняло тебе страдание?


Бейл снова перенесся назад, теперь — на восемнадцать лет и увидел со стороны небольшую комнату, хмурого молодого человека и его гостью. Пара секунд, и он снова там... в прошлом... снова и снова переживающий один и тот же разговор.

Беглый взгляд на гостью и сжимается сердце. Маленькая женщина, которая отстраненно застыла. Мысленно — не здесь.

— Ты просила, — Бейл Органа протянул кристалл, — вот заключение экспертизы. Если ты не веришь моим словам... — голос его дрогнул.

Женщина даже не обернулась.

— Он жив, — произнесла она.

— Я перепроверил все твои сомнения сотню раз. Нет в столице человека с именем Энекин Скайуокер. Нет уже два года.

— Меня тоже там нет, — не без сарказма произнесла она, — и тоже два года.

— Я беспокоюсь о тебе. Ты замкнулась. Не выходишь из комнаты. Почти все время спишь. Ты даже перестала гулять с дочерью.

Женщина не ответила, как будто не услышала.

— Что с тобой? Я не понимаю...

— На тебе нет вины. Вот и не понимаешь.

— Падме, если ты опять о детях... это было необходимо, для них, ты же знаешь... Император... мы считали, что он знает, где ты, и что он не оставит тебя в покое. Мы ошиблись. Очень дорого ошиблись. Главное — непоправимо.

Губы ее ломаются, но голос холоден и от этого голоса Бейлу становится не по себе:

— Лучше бы меня арестовали.

— А дети?

— Было бы все то же самое.

— Только воспитывались бы они в приюте!

— А не случись того, что случилось — они бы воспитывались в Храме. Теперь я понимаю, чего так боялся их отец. А я снова ошиблась с приоритетами — дорого и непоправимо. В обычном приюте они хотя бы знали, кто их родители.

— С тобой сложно. Очень сложно. Правда, и легко никогда не было. Но сейчас стало невыносимо. Я знаю твой ответ: ты не заставляешь меня навещать тебя.

— Нет, не заставляю.

«Ни истерик, ни ярости. Тихое безумие. Может, попросить врача осмотреть ее?»

Падме Амидала Скайуокер снова улыбнулась, как будто прочтя его мысли. Бейл Органа содрогнулся — и в очередной раз спросил себя — был ли он прав, послушав Оби-Вана. Тот говорил хорошо и, главное, правдиво — здесь вице-короля было сложно провести. Но это была ЕГО правда. Теперь, несколько лет спустя, мужчина задумался — а насколько правда джедаев соответствовала истине? Потому что все эти годы у него перед глазами была другая «правда» — Падме. Отстраненная, саркастичная — напоминающая надломленное дерево, обреченное на смерть. Когда-то он верил, что время лечит. Теперь спрашивал себя, не должен ли он был лечь костьми — но не позволить Кеноби сделать то, что он сделал.

«На тебе нет вины».

«Ошибаешься, Падме. Мне тоже есть от чего страдать. И главное — я уже не могу прикрываться иллюзией «хотелось, как лучше». Просто потому, что лучше не стало, а я обречен нести этот груз до скончания дней. Ведь, к сожалению, правда уже ничему не поможет».


И, поддавшись порыву, Бейл швырнул голокристалл в равнодушное зеркало. Отражение Падме рассыпалось на кусочки, как и его жизнь, а оригинал даже не вздрогнул.

Дальше. Глава 16.

Назад. Глава 14.


  Карта сайта | Медиа  Статьи | Арт | Фикшен | Ссылки | Клуб | Форум | Наши миры

DeadMorozz © was here ™