<<  Последнее предупреждение


Лита

ГЛАВА 14. РАЗНЫЕ СИСТЕМЫ ОТСЧЕТА

— Милорд!

— Капитан, сейчас три часа ночи. Что такого серьезного…

— Из гиперпространства вышел КОРАБЛЬ… вам нужно это видеть! — судя по голосу, офицер был более чем потрясен.

Вейдер по привычке потянулся к Силе… и мгновенно вскочил на ноги, уже без тени сонливости. Он слишком хорошо знал это ощущение… как и человека, чье присутствие скручивало в черную воронку золотистые линии вероятностей. Великая Сила, что же здесь происходит? Самое время выяснить…


— Его Величество, Повелитель Галактической Империи приказал мне лично сопровождать новый флагман до его владельца, — спокойно докладывал Сэт Пестаж, снисходительно разглядывая ровные ряды встречающих. — Он выразил недоумение слухами о вашей отставке и передал самые теплые пожелания, — министр низко поклонился. — О деталях сообщу позже.

Темный Лорд рассеянно кивнул. Цветистые фразы Пестажа проходили краем сознания, регистрируясь, но не отвлекая от главного. Самым важным в пышной церемонии встречи являлась невысокая фигура в сером плаще, состоящая в свите Сэта Пестажа. Все внимание Вейдера было обращено на этого гостя. А все внимание визитера… всецело занимал Люк, удивленно глазеющий на придворных. Темный Лорд мысленно выругался. Ну, почему Госпоже Фортуне вздумалось показать свою двуличность именно сегодня? Хотя, при чем тут Судьба и высшие материи? Сам виноват, — сам и отдувайся.

— Желаете экскурсию по кораблю?

— Разумеется, министр. Просто сгораю от нетерпения.

Иронию во фразе могли заметить лишь те, кто знал Дарта Вейдера очень хорошо. В данный момент, на «Девастаторе» их было всего трое. Зейн Линнард насторожился, Сэт Пестаж кинул на ситха удивленный взгляд… а незнакомец в сером плаще высокомерно улыбнулся. Желтые глаза этого человека, как всегда, видели больше обычного. У него практически не было никаких сомнений в происхождении голубоглазого юноши.

Политика — это игра без правил. Однако жизнь временами бывает похлеще политики.

И мысли Вейдера против воли унеслись в прошлое. К тем временам, которые, если по чести, он предпочел бы не вспоминать.


Короткая передышка между миссиями. Вызов в Сенат. И новое задание. Два часа на отдых и сборы. А вместо этого он меряет шагами приемную чрезвычайно занятого сенатора. Занятого медицинским осмотром.

Энекин вспомнил, как клялся, что ему абсолютно все равно: девочку она ждет или мальчика. Падме сделала вид, что поверила. Хотя ему, действительно, было все равно. Главное, что это их ребенок.

Полноценная семья. Наконец-то.

И если недавно у него был страх, что малыша отберут джедаи, то сейчас он был спокоен.

Восьмой месяц беременности и восьмой месяц интриги: кто у них будет. Порой Энекин жалел, что так опрометчиво дал слово не сканировать ее до родов.

Хотя, чего жалеть? Если бы он решил проверить все ли в порядке — она бы ничего не заметила. Но он держит слово. Потому что она тоже находится в неведении. Хотя кому-кому, а ей гораздо сильнее хочется узнать все подробности о своем ребенке. Но Падме честно до сих пор выполняет рекомендации врачей, и ни о чем их не спрашивает.

Разве он мог воспользоваться своим преимуществом?

Он улыбается.

Он продолжает улыбаться, когда Падме выходит к нему, обвивает своими маленькими руками и целует уголок этой улыбки. Он все еще продолжает улыбаться, когда рушится мир. Улыбка становится неестественной, словно приклеенной. Начинает не хватать воздуха. Будто кто-то отключил кислород — и теперь нечем дышать. А перед глазами — привет от Великой Силы — видение будущего.

— Что с тобой? — спрашивает она, видя, что он пошатнулся.

«Не разрешу ему придти на роды», — решает Падме, глядя на бледное лицо мужа. Доводит до кресла. Садится рядом. Он отворачивается. Глаза режет, но слез нет. Слез нет давно. Утекают минуты. И Энекин ощущает, что опаздывает.

Опаздывает.

Снова и всегда.

— Что ты увидел? Будут проблемы с ребенком? — пугается она, наконец-то сообразив, что происходит.

— Нет. Нет, — торопливо отвечает он и прижимает ее к себе, но в голосе — тревога. — Нет. Ты здорова. И здесь все будет хорошо.

— А где плохо?

Энекин игнорирует вопрос и задает свой.

— Почему ты до сих пор ходишь на заседания? Ты обещала, что возьмешь отпуск. Обещала еще месяц назад.

— Я себя хорошо чувствую. Предлагаешь, запереться дома? Мне нравится моя работа.

— Риск, — слово дается с трудом.

— Энекин, ну какой же это риск, скажешь тоже.

«Неужели он знает?» — испуганная мысль.

Он разворачивает ее лицо и заглядывает в глаза.

— Знаю что?

«Об Альянсе...» — она успевает загасить мысль, срочно вспомнив пункты ресторанного меню. Научилась, за три года брака с джедаем!

Поначалу, было трудно: эмоции скрыть невозможно. Ложь различается сразу. А иногда различается и то, что она сама еще не поняла. Шок и сейчас возникает порой, оттого, что он о ней знает больше чем она сама. Даже о том, что через пять минут она захочет.

В период влюбленности это даже приятно. Твой избранник такой, о котором ты мечтала, шагнувший из неосознанных желаний. Он все предугадывает и воплощает. Идеал.

Но потом, потом начинает появляться раздражение — бунт против человека-который-всегда-прав. Прав без соответствующего опыта. Раздражение против того, что она обречена на ту реакцию, которую он уже знает, и против которой уже принял контрмеры.

И снова раздражение — оттого, что этот бунт он тоже чувствует.

Все хотят, чтобы их вторая половина понимала. Чисто абстрактно. Но захотели бы эти абстрактные мыслители на абсолютное понимание? На то, что твой любимый видит и все недостатки, даже те, от которых ты усиленно пытаешься избавиться или те, о которых не подозреваешь?

Она методом проб и ошибок выяснила, что все мысли прочесть нельзя. Да и сам Энекин объяснял, что память устроена совсем не так, как библиотека. Что считать можно поверхностные мысли, эмоциональный настрой, что можно увидеть, как возникает ассоциация с опытом. Но расшифровка всех связей — дело трудоемкое, опустошающее и не очень-то интересное, так как информация распределена нелинейно и в виде образов. Поэтому среди данных о рутинных событиях дня, хранится, например, запах цветка, вкус воды, шум грозы. Проще простого считать конкретный образ. Задать вопрос, засечь реакцию и расшифровать ее. Но если человек отреагирует неадекватно — таким методом мало чего добьешься.

Допустим, если человек будет вспоминать меню, вплоть до последней запятой в суммах и вкуса каждого ингредиента — то у него есть шанс... обмануть всезнайку-форсъюзера. По крайней мере, добиться равных шансов.

— Падме, — говорит он, и Амидала от интонации на секунду сбивается от своего спасительного образа. В голосе любимого боль. Всего на секунду она колеблется — но ему достаточно — Энекин успевает считать имена Бейла Органа и Мон Мотмы.

С меню не получилось. И Падме Амидала Наберрие переходит на статьи конституции. Двойная польза. Муж, если собирается таки уйти из Ордена и заняться политической карьерой, должен полагаться не только на свою великую силу, но и на простое знание права. Итак, в прошлый раз они прошли седьмой параграф десятой статьи. Переходим к восьмому: о чрезвычайном положении.

— Падме, — снова зовет он ее, — послушай. На этот раз все серьезно... Эти видения. Они не в первый раз. Я не хотел тебя пугать. Я пробовал менять твое будущее... Оно меняется, но незначительно.

Падме отвлекается от дополнения к параграфу. Ее рука принимается ворошить его волосы.

— Бедный, — с состраданием говорит она. — Как же тебя мучает твой дар. Как же тебе трудно. Как вам всем трудно. Надеюсь, ребенок не унаследует силу... Ведь это редко бывает.

— Да, увы, редко, — с сожалением подтверждает он, — почти не бывает.

— Ты уверен? — испуганно спрашивает она.

Энекин молчит.

Вот как передать надежду, что он мечтает о противном? Пол ребенка ему и впрямь безразличен, но вот чувствительность к силе — нет.

Глупышка. Ее не убедить, что это не наказание. Что родиться обычным, без дара, — так же «хорошо», как и родиться слепым.

Как жаль, что он не может ей ни показать, ни подарить часть своих способностей... Тогда бы она поняла.

Он может только вновь и вновь объяснять, каково это — видеть все не так. Но как объяснять, когда нет среди обычных слов — тех, которыми можно было описать его мир?

Видеть переплетение линий вероятностей, лицезреть картины прошлого-будущего-настоящего, слышать голоса, ощущать людей не так, как они чувствуют друг друга. Не стандартно в трехмерном объеме, а по-другому. Ведать их внутренний мир, слышать, как звенят их мысли, какие узоры рисуют эмоции, как вспыхивают искрами ощущения, нервные импульсы, как строятся нейронные связи.

Многим обычным людям нравится смотреть на звезды, но знал бы кто из них, сколько вселенных вмещают они сами, как прекрасен у них разум? Сколько силовых линий тянется от человека и к человеку?

Хотя не все ученые-философы согласятся с тем, что мысль — материальна, но, являясь продуктом нейронной деятельности, она несет в себе микроскопическую частицу энергии Вселенной. Мозг — совершеннейшее устройство, поглощающее и излучающее волны. И только форсъюзер может их уловить и рассмотреть.

Увы, по наследству этот дар не передается. Обычно...

— В противном случае, — говорит вслух Энекин, частично успокаивая ее, — Орден мог бы контролировать рождаемость, скрещивая наиболее одаренных, для получения сверхджедаев. Только в этом случае им не понадобилось бы искать по всей Галактике форсъюзеров. А растить их внутри Храма. Как деревья в оранжереях.

Падме вздрогнула.

— Ты думаешь о джедаях так плохо?

— Почему плохо? Ты судишь их с точки зрения своей морали. А они все... все они воспитывались вне семьи. И считают, что так и надо. Что это правильно. Поэтому — какая разница, как появится ребенок? Все равно его отберут, и будут формировать, как и остальных, по своему образу и подобию. Так происходит уже десять веков, — мрачно констатирует Энекин, глядя в пустоту. И Падме решает его развеселить.

— Что плохого в оранжереях? — беззаботно спрашивает она. — Ты интересовался у деревьев? По-моему, им лучше там, где есть квалифицированный уход. Или нет?

Мда, настроение у него явно не расположено к шуткам.

— Ты же поняла мою аллегорию.

— Энекин, ты очень впечатлителен. А еще ты — пессимист. У меня часто возникает ощущение, что это ты вынашиваешь ребенка, а не я.

— Возможно, так оно и есть, — он поднимает голову, высвобождаясь от ее руки. — У тебя на первом месте — долг перед обществом.

— Глупый упрямый мальчишка, — Падме смеется и дергает его за клок волос. Он перехватывает руку, подносит к своей щеке.

— Поверь мне. Прошу тебя. Мне трудно заставлять тебя уезжать. И я не хочу показывать то, что увидел. Просто прошу — верить мне. Альянс. Порви с ним.

— Ты решил поучить меня политике?

— Падме...

— Это — ерунда, — весело говорит она, но у нее учащается пульс (поверила и приняла к сведению), — ты уже потерял мать, и оттого так гипертрофированно все воспринимаешь. Мне, конечно, приятно, что семья для тебя так важна. Наверное, даже больше, чем для меня. Не беспокойся. Мы все преодолеем.

Он резко поднялся и отошел к окну.

Тревога нарастала.

«Энекин, Энекин, похоже, там есть что-то еще, кроме видений и предчувствий…»

— Да, — совсем неживым и чужим голосом отвечает он на ее невысказанную мысль.

«Что же?»

Пауза затягивается. И становится многое понятно. Все те мелочи, на которые не обращаешь внимания, но неосознанно откладываешь в памяти.

Она не форсъюзер. Она жена форсъюзера. Она политик. Она просто женщина. Проницательная.

И она уже догадывается, что они выбрали противоположные стороны в будущем политическом конфликте.

«Так ты...»

«Да, Падме. Да. Я давно за него. Вот уже третий год».

«Когда?»

«Сразу после свадьбы».

«А Орден?»

«Меня не отпускают».

«Ты пробовал?»

«В первый год — да».

«Палпатин знает?»

«О заговоре? Да».

«И?»

«Он воспользуется им».

«Вот, значит, каков его план. Выставить нас виноватыми».

«Ваши попытки обречены. В его руках вся власть, все её структуры. Он долго шел к этой цели».

«Он человек. Если рядом не будет тебя, одаренного, его можно будет просто убить. Видимо, без этого не обойтись».

«Вы его не убьете».

«Почему?»

«Он сильнее меня. Или — не сильнее. Может, такой же. Опытней — точно».

«Он — джедай?»

«Нет. Но обладающий такими же способностями».

«Но во власть не должны проникать одаренные».

«Тем не менее, это случилось».

«Как?»

«Все просто. Коррумпированность. Не те анализы крови. Может, даже воздействие на мозг. Разве это важно?»

«Конечно, важно! Вам легко это сделать?!»

«Очень легко».

«И вы можете внушить чуждые мысли?»

«На время — можем. Но, если внушение противоречит внутреннему миру, целям и ценностям, — человек его не воспримет или сломается. Это очень порочные техники. И малоэффективные».

«Значит, значит, ты мог мне внушить ощущение любви, хотя я могла и не испытывать ничего?»

«Мог, но я этого не делал».

«Как я могу верить? Вот только обижаться не надо!»

«Кто из нас форсъюзер?»

«Я простой человек. Но я многое чувствую. И твой настрой тоже».

«Я никогда тебе не врал. Потом, меня часто не бывает рядом, и у тебя есть столько времени, чтобы прийти в себя и опомниться. Но ведь ты не меняешь свое мнение обо мне?»

«Откуда мне знать, на каком расстоянии ты можешь воздействовать на меня?»

«Падме, не перегибай палку! Вы, политики, делаете это каждый день. Все люди друг на друга воздействуют. Разница в том, что я вижу, как ты это делаешь. А ты — моих методов не понимаешь».

«Значит, ты можешь чуть-чуть вмешаться в процесс...»

«Падме, твои обвинения — необоснованны. Мне не нужна кукла, в которую я буду вкладывать свои желания. Неужели ты сомневаешься до сих пор?»

«Да, начинать сомневаться на третьем году замужества — как-то странно. Тем более что он свои способности не скрывал, — запоздало думает она и тут же меняет тему, — Хорошо, твои планы?»

«Быть с тобой. Уйти из Ордена».

«Тебя же, вроде, не отпускают?»

«После получения чрезвычайных полномочий канцлер подпишет указ о роспуске Ордена».

«И джедаи его примут?»

«У них не будет выбора».

«А что ты видишь тут плохого, связанного со мной?»

«Около тебя нет никого, даже ребенка. Это там, где ты жива. Независимо от того, проиграет или нет Палпатин».

«Где же ребенок?»

«Если б я мог видеть все, что хочу! Возможно, ребенка отберет Орден. В любом случае — ты будешь одна, если вообще останешься жива. И мне страшно. Я целенаправленно меняю будущее уже несколько месяцев, но лучше не становится. Этот разговор — мой последний шанс».

«Подожди, а ты можешь внушить мне эти видения?»

«Да, но почему ты спрашиваешь?»

«И я не пойму, что это не мое?»

«Нет».

«Понятно».

«Падме, что ты задумала?»

«Я просто пытаюсь понять. Тебе не пора лететь?»

«Пора. Увы… Обещай, что ты оставишь политику, хотя бы на время».

«Обещаю, я сделаю так, как лучше для тебя, Энекин!»

Именно эта искренняя мысль и позволила ему спокойно уехать.



Проводив мужа, Падме возвращается к промелькнувшей идее.

Если Энекин может влиять на нее, то есть ли такой человек, который может влиять на него?

Такой же природы, но старше и опытней?

Да. Есть. Канцлер. Муж сам признался в его возможностях.

Если внушить можно все, даже видения, откуда Энекин знает, что его видения — правда?

Палпатину нужен союзник. И — власть.

Подумаешь, переступить через какого-то честолюбивого джедая…


Падме вскочила, подведя итог раздумьям: к кому обратиться за помощью — к коллегам-сенаторам или джедаям.


Оби-Ван Кеноби очень смущен. Забавное зрелище. Но как только Падме начинает рассказывать — смущение уходит. Оби-Ван внимательно слушает и вспоминает.

Рыцарь Кеноби снова увидел сенаторские апартаменты Амидалы три года назад. Себя, сконфуженного. Ухмыляющегося, но не менее смущенного капитана охраны, и — этих двоих. Если бы тогда он вместо того, чтобы тушеваться и невольно читать чужие мысли, заглянул бы в будущее! Его ученик, на тот момент еще падаван, неотрывно смотрел на повзрослевшую Падме. А она… она улыбалась. Если все присутствующие обо всем догадались, то что тут говорить о форсъюзере? Ощущать, тот момент, когда у этих двоих мозг отдал приказ вырабатывать гормоны, и возникла та химия, которую все поэты и писатели, все музыканты и художники считают иррациональной. Любовь.

Кеноби видел все то, что испытывает его ученик. Тот совсем выпал из реального времени. Все внимание падавана сосредоточилось на маленьких осколках вселенной: прыгающих огоньках в глазах, в уголках губ, упавшем на лоб локоне. Внешне, со стороны простых людей вся мизансцена выглядела следующим образом: смешной неопытный юноша, краснеющий и выпадающий кстати и некстати из разговора, безуспешно пытался скрыть свои чувства перед снисходительно-надменной, практически спокойной Амидалой. «Практически спокойной», только потому, что она не смогла утаить, как ей приятны знаки внимания ученика джедая. Кто кроме Оби-Вана понимал, что всё на самом деле не так. Что Энекин нисколько не робел перед важной дамой. Он просто старался не улавливать ее мысли. Ее эмоции. Ее внутреннюю борьбу. Но тщетно. Понимать, что она не может сдержать улыбки, понимать, кому эта самая улыбка адресована. Ощущать запах. Ощущать то же, что и она — и сходить с ума от этого. И в итоге отвечать невпопад и иногда смущаться из-за ее мыслей.

Знание того, чего ей стоило это самообладание и этот тон и лишь — вершиной айсберга — выдавшая свите улыбка — и выбивала его из колеи. И это тоже было понятно тогда рыцарю. Подобное с непривычки и должно выбивать.

Но кто ж знал, что падаван воспользуется собственным преимуществом и нарушит кодекс?

Нет, у Кеноби тогда даже мысли такой не возникло. И хотя он знал, что испытывают Амидала и Энекин, хотя он видел все силовые линии, скрученные вокруг этих двоих, гормональное опьянение, но никак не предполагал, что это выльется в серьезные отношения! Что оба забудут о своих обязанностях и долге!

Он отпустил падавана вместе с ней на Набу совершенно спокойно, без единого сомнения. Может, у Великой Силы был день шуток, и она не предупредила его даже обычным предчувствием. Или, что вероятнее, он сам не особо прислушивался. Был занят другим, полагая, что химия быстро пройдет. Поэтому, когда сегодня, спустя несколько лет, Падме, пришла к нему за помощью — это было шоком.


«Чисто гипотетически, что такое — влюбленность форсъюзера? Отличается ли она от влюбленности обычного человека?» — задался вопросом Кеноби.

И мысли его утекли совершенно в отвлеченную область. Оби-Ван понимал, что рассуждает чисто абстрактно, с позиции чужого опыта. Ведь, джедаи не допускают таких отношений изначально. Но тем не менее…

Влюбленность форсъюзера. На первый взгляд все, так же как и у обычных: случайный взгляд, пара слов, безо всякого анализа, без понятия кто есть кто, без твоего выбора — и пошло. Внешние данные? Разве они замечаются все в целом? Вряд ли кто скажет, что его зацепило в первый миг. Один сошлется на цвет глаз, другой на улыбку, третий на волосы или какую-то другую часть тела, четвертый на запах. Но все будут отчасти не правы. Ибо замечается все разом, и мозг мгновенно решает — партнер это или посторонний. Отличие форсъюзера было в том, что он мог заранее знать, что решит его мозг. Знать, что через секунду в твоем мозгу родится приказ организму вырабатывать целый коктейль гормонов, и ты станешь другим. Но, как и миллиарды обыкновенных — попадаться. И переставать замечать все остальное. Экранируясь от лишнего, становиться необъективным. Продолжая понимать, но прекращая обращать внимание на это самое понимание. И вот уже ее смех — самый серебристый, звучит как колокольчик, как нота си бемоль. Её разум прекрасен. Какое тонизирующее воздействие оказывает на тебя она.

Этот период очень краток. Как и у обычных, так и у форсъюзеров. Но и самый яркий по ощущениям. Никогда так не лгут, как в это время, никогда так не хотят выглядеть лучше, чем есть, выдавая себя за других.

Амидале, конечно, было сложно выдать себя за другую. С раннего детства одаренные видят людей без масок как сгустки нервов, обмана и истины. Видят, как люди балансируют в вечном выборе и поиске. Как они неуверенны и неспокойны, до конца нестабильны, несамодостаточны. Уютно ли обычным людям рядом с такими всезнайками? Поначалу, в угар влюбленности — да. Твой партнер все понимает и предугадывает. Создает целый мир и маленькую вселенную. Впрочем, обычные люди, делают все то же самое, вернее пытаются, вот только часто не попадают.

А когда сказка заканчивается, и влюбленные привыкают к гормональному коктейлю — у простых людей наступает горькое похмелье: оказывается, их объект любви не такой, каким выглядел поначалу. У одаренных и тут всё немного не так. И это самое всё зависит от того — есть ли что-нибудь потом. Хотят ли они продолжения отношений. Другого уровня. Если ответ положительный — то форсъюзеру предстоит нелегкая дилемма: объяснить, кто он есть, или продолжить игру в мечты.

Энекин, видимо, выбрал первый вариант. Глупо, но в его духе. Желать настоящего партнерства — и где? В семье, в этой человеческой трагикомедии, основанной только лишь на влечении! Разумеется, в отношениях сразу же наметился кризис. К тому же сюда прибавились бесконечные джедайские миссии, державшие его подолгу вдали от столицы. Привыкнуть к столь необычным способностям, Падме просто не успела, да и невозможно обычному человеку к такому привыкнуть. К тому же она была всегда явно выраженным лидером, даже в личных отношениях играла главную роль и вряд ли бы смирилась бы с тем, чтобы отдать кому-то главенство. А при таких способностях, все ее главенство оказывается на поверку мифом.


Оби-Ван, окончательно выпавший из разговора, стал вспоминать, как за последнее время изменился Энекин. Странно, что он не предавал этому значения. Оговаривался тем, что Скайуокер устал, придумывал сто тысяч разных обстоятельств, оправдывал его. А все было более чем просто — его бывший ученик, просто выбрал другие ценности.

Орден, воспитывая одаренных, большое внимание уделял характеру ребенка. Во время обучения сразу становилось ясно, каким будет падаван: есть ли у него качества лидера или нет, будет ли он осторожничать в кризисные минуты и щадить себя или напротив, будет рисковать. В зависимости от этого каждому потом и подбирались миссии различной степени сложности и ответственности, а так же давалась инициатива или строгий регламент. Лидеров обычно ставили в авангард, туда, где опасней, остальных — либо прикрывать спину первым, либо в более простые самостоятельные задания, не требующие от человека экстраординарной воли.

Удивительно, но факт — чем отважней и безрассудней джедай, чем меньше цепляется за жизнь, чем больше рискует и не щадит себя, тем больше у него шансов остаться в живых. Смерть отчего-то выбирает вторых. Проверено на собственной шкуре. Их миссии были самыми сложными. И столько раз они практически без серьезных потерь выкарабкивались из, казалось бы, безнадежных ситуаций — Кеноби даже не брался подсчитать.

Что тут говорить: Энекин был первым. За несколько лет он стал одним из героев войны. Орден развивал своего рыцаря, обеспечивая тылы, давал ему проявлять себя и закрывал глаза на многочисленные нарушения, отступление от правил, регламента, поощрял инициативу. И Энекин рос. Постепенно, набирая силу, он стал не без основания считаться одним из самых талантливых падаванов. Не зря же его так рано произвели в рыцари. Но внезапно, пару лет назад, Скайуокер словно замер в своем развитии. И бывший учитель никак не мог понять, что же его притормозило. Он придумывал тысячу причин, удивляясь метаморфозе, случившейся с учеником, который вдруг шагнул без видимой причины назад, в вечные вторые. Стал выжидать, а не действовать.

Теперь Кеноби не удивлялся.

Шок сменился горьким сожалением: так вот ради чего Энекин отказался от своего потенциала.

Ради семьи.

А ведь он мог стать самым лучшим. Но вместо продолжения развития он, как и миллиарды обычных пустых людей, нырнул в водоворот рутинных забот, не выходящих за рамки семейных проблем и карьеры. То, чем любят заниматься люди, называя настоящей жизнью, бессмысленно бегая по кругу, не понимая, зачем они живут и отчего страдают.

Это однозначно регресс. Падение. И частично виноват в этом — Оби-Ван. Он заметил влюбленность, но не отреагировал. А мог бы вспомнить, что, к сожалению, Скайуокеру не так повезло, как ему. Что в отличие от Кеноби Энекин до десяти лет жил с матерью, и впитал в себя плюсы семейного болота. И вот те ценности, отложившиеся в раннем детстве, постепенно проявились. И талантливый юноша, который мог бы стать гением, забыл, что только когда нет привязанностей, только когда ты одинок — только тогда ты свободен. Любовь цепкой хваткой опутала молодого рыцаря и заставила играть в старые как мир игры. Человек в таком положении ничем не лучше представителя животного мира: только там, чтобы привлечь самку, самец должен как-то выделиться, убить или отпугнуть противника. А люди пошли дальше по части «выделения», создав: искусство, науку, турниры и соревнования. По части отпугивания — тем более! Так как убийство совершенно не вписывалось в общие ценности, то «отпугивание» заменилось социальным расслоением. Престиж, статус, деньги — вот в какие игры вынужден играть человек, будучи рабом биологической программы. А все остальное лишь следствие древних инстинктов по продолжению рода, которым так легко подчиниться. Ибо, поддавшись однажды на ощущение счастья, трудно отказаться от желания повторить это состояние, продлить и удержать. Вот так поддавшись природе, три года назад, Энекин потерял свободу.

Присоединение к Палпатину, игнорирование долга, интриганство — это уже следствие. Конечно, а что ему остается делать. Кто он в этом другом мире, населенном простыми обывателями? Где его стержень здесь? Только статус. Вот поэтому-то и приходится цепляться за положение в социуме. Но каково оно? Кто он? Герой войны? На это не проживешь. Слава — явление временное, и завтра о герое забудут. Энекин должен был все это понимать. Неудивительно что, следуя за своими амбициями, он пришел к канцлеру. И почему Падме считает, что именно Палпатин манипулирует джедаем? Разве, не-форсъюзеру такое под силу, пускай он сто раз гений комбинаций и самый умный человек в Галактике?

Как объяснить это все Амидале?

И что теперь делать ему?

Стоит ли вмешивать сюда Орден? Возвращать Скайуокера или отпустить?

Хотя Амидала просит о другом. О помощи.

Нужно ли джедаям выбирать какую-то из сторон в конфликте? Есть ли какая-нибудь разница между всеми политиками?

Что-то она утаивает…

— Рыцарь Кеноби, вы поможете? Джедаи ведь должны быть на страже демократии и свободы.

Что-то не то… за пустыми фразами тревога. Сенатор настолько принимает к сердцу политические игры? Личная заинтересованность?

— Я предлагаю быстрый переворот, — Кеноби слышит фразу Амидалы, выныривая из раздумий, — Не смуту. Заменить одного руководителя. Это последний наш шанс. И ваш тоже.

— А его аппарат? — на автомате возражает Кеноби. — Ваша так называемая смена одного руководителя приведет к лавине чисток и еще больше дестабилизирует обстановку, в которой пышным цветом расцветет диктатура. То против чего вы якобы боретесь. А так — Палпатин не продержится у власти долго. Пару лет — не больше.

— Вы чересчур самоуверенны.

— Падме, — Кеноби решил позволить себе фамильярность, — Палпатин, конечно, рвется к безграничной власти, но идти против него — значит раскалывать общество. Независимо от того, кто победит — будут чистки. Государство еще не оправилось от гражданской войны, мы ее даже не закончили…

— Закончили.

— Простите? — удивился Кеноби.

— Считайте, что закончили. Через пару суток — лидеры сепаратистов будут убиты.

— Откуда такие сведения? А… Энекин.

Падме кивнула.

— Совет джедаев ведь за этим послал его на Мустафар. Вести совершенно обычные «агрессивные переговоры».

— Падме… то есть — сенатор Амидала, если Энекин, решится уйти с Ордена, то вправе выбирать, кого ему поддерживать. И мы не может вмешиваться. Вы же знаете. Только по решению Сената.

Амидала усмехнулась. Не могут вмешиваться. Как бы не так.

— Значит, вам все равно, будет у нас монархия или останется республика? А то, что первый приказ Палпатина будет о роспуске Ордена?

— До этого дело не дойдет. Сенат не поддержит антиконституционные действия…

— Наивный оптимизм! Канцлер манипулирует всеми. И Сенатом в том числе.

— Но не джедаями.

— Даже джедаями!

— Вы, разумеется, не в курсе, но мы видим…

— Да-да, я в курсе… но дело в том, что не в курсе вы…

— Он обычный человек, — заявляет Кеноби и вдруг видит усмешку. И все понимает.

— Да, — в ответ на немой вопрос рыцаря отвечает Амидала не без некоторого удовлетворения, — Палпатин обладает такими же необычными способностями, как и вы.

— Откуда у вас такая информация? — мысли сбиваются, и Оби-Ван растерян. — Энекин в курсе?

— От него-то и информация.

Палпатин — форсъюзер? Просто не выявленный форсъюзер или... ситх, которого мы ищем?

Амидала надменно улыбается, словно знает, о чем думает джедай: теперь в любом случае Ордену придется вмешаться.

Дальше. Глава 15.

Назад. Глава 13.


  Карта сайта | Медиа  Статьи | Арт | Фикшен | Ссылки | Клуб | Форум | Наши миры

DeadMorozz © was here ™