<<  Дарт Вейдер. Ученик Дарта Сидиуса


Jamique


Картина четырнадцать

Прим. автора. Одна из главок следующей картины (Падме) написана совместно с Танакой


Родные лица.

Люк.


Голова болела. Болела голова. Слишком много и всего. И – зачем?

Люк смотрел на свет сквозь пальцы – сидел, растопыренными ладонями обхватив голову. Облапил лицо. Здесь. В комфортабельной каюте. Которую ему отвели.

Мир какой-то другой. Жестокий, холодный. Нет, не холодный, но… наверно, на определённом скруте эмоций накал ощущается как лёд. Жёсткий. Жестокий. Все они, ситхи – слишком… холодны. Или, наоборот, не по-человечески интенсивны. И всё же – холодны. Он искал отца. Человека. Что-то тёплое за блестящей чёрной оболочкой. А нашёл то, что было достойно своего скафандра. Человек внутри оказался столь же чёрен и жесток. Не в том идиотском смысле, в котором он по наивности предполагал. Потому и растерялся. Не в каком-то мистическом. Надо признать факт: существо, которое дало ему жизнь, было именно таким, какими осталось. Сказки про светлого джедая Скайуокера… кто его хотел этим обмануть? Бен? Мотма? Он сам…

Признать факты и посмотреть им в глаза: его отец, его настоящий отец – и есть имперский главком, ситх и тёмный форсьюзер. Нет никакого Анакина Скайуокера, который прячется в глубине измученной души. И никогда не было. Этот человек не был добр, и от него не исходило тепла. Скорей всего, никогда. А уж после Мустафара он полностью застыл и ожесточился.

И не надо завидовать и ревновать. Такое существо гораздо ближе к своим ученикам. Зачем добиваться любви от того, кто не способен на это чувство?

Вообще, зачем желать каких-то отношений от того, кто тебе чужд?

Человеческих отношений – от нечеловека…

А теперь он по глупости своей – в плену. По глупости и по доверию к призраку джедая. Впрочем… он хмуро отнял руки от лица. Оби-Ван как раз говорил: убить. А отнюдь не спасти. Так что перекладывать – нечего. И не на кого.

Но Кеноби тоже хорош. Не сказать, что Вейдер – его отец… а если взглянуть на последующие события: а зачем? Что хорошего вышло из того, что он узнал об этом?

Как всё сложно. Какая идиотская жизнь. Пришёл к отцу. Нашёл незнакомого человека. Человека опасного… который точно с ним что-то делает. Как-то воздействует на ум. Но изыски Кеноби… убить Вейдера… Как? Чем? Давайте я собью тай-файтер камнем. Или заманю второго ситха на ограду реактора и поставлю подножку?

И вообще. То, что этот человек чужд ему, совсем не значит, что он не имеет право на жизнь. Кажется, это принцип джедаев? Уважение к жизни?

Но если вспомнить Альдераан и бесчинства Империи в целом… они никак не перекроют того, что творила Республика за тысячу своих лет, смягчая это разговорами о мире и не допуская столь показательных чудовищных актов, как взрыв целой планеты. Политика – всегда политика, а власть – всегда власть. И в круговерти государств, джедаев и ситхов отнюдь нет кого-то белей или чернее. Каждый борется за своё. С большим или меньшим количеством правды.

Врут ситхи. Врут джедаи. Врут ребеля. Врут имперцы. И вообще все вокруг врут, и это нормально. Ненормально, когда кто-то называет враньё истиной.

Кто-то считает, что знает оптимальный вариант, приемлемый для всего мира. Кто-то спокойно гребёт под себя. Но и тот последний не может не учитывать мир вокруг, потому что ему всё-таки жить, управлять и питаться от этого мира.

Конечно, отец пытается перетащить его на свою сторону. Но не всё ли равно? Все так или иначе пытались это сделать…

Если он только не хочет использовать тебя и убить.

Здравствуйте. А это что за дядя?

-Оби-Ван использовал тоже, - машинально ответил Люк. – И наверно, знал, что я могу умереть. Как ни верти…

Как ни верти, от сильного всем что-то нужно. Потому что в отличие от этих всех он способен – сделать.

У него аллергия на привязанность. Паранойя. Как только он начнёт вновь привязываться к тебе, он тебя убьёт. И тебя, и твою сестру, и мать…


-Вряд ли, - пробормотал Люк. – Мы слишком разные, чтобы он ко мне привязался.

У него аллергия на любовь.

-У меня, похоже, тоже, - буркнул Люк. – И вообще на все красивые слова. Сила, джедаи, свобода, равенство, братство, свет и прочие умные вещи. Если бы можно было всегда думать не словами, а просто видеть существа и предметы. А то наговорят: да ради твоего блага, да ради блага галактики, да Тьма, да ещё что-то… А посмотришь: просто группа побеждённых жаждет взять реванш. Всё, что вы делали – вы делали ради своего блага. Ситхи – тоже лицемеры и лжецы, и уж конечно не добрые и почти не люди. Но зато о них я уже знаю, что они – лицемеры и лжецы. Мне с ними проще. А с вами… а!

Ты знаешь, кто я?

-Конечно, знаю. Ты – джедай. Или мой внутренний голос, за который зацепились б джедаи. Моя… светлая сторона, - добавил он вдруг с цинизмом.

Тебя используют…

-Как это делали вы.

Тебя могут убить.

-И вы могли бы.

Тобой манипулируют.

-Не в первый раз. У меня хорошая школа. Как же вы меня задолбали… меня, одарённого, с неразвитыми способностями, который принимал вас на раз-два-три, и который не умел от вас закрываться. Как же вы про… проели мне мозги. Как – вы – мне – надоели. Как вы мне все надоели. С вашими абсолютными категориями. Знаниями о жизни. О том, как и что надо делать. В какой последовательности. И для чего. Ну, ситхи. Ну двинули меня методом шока. Я ситхом не стану. Я стану собой. Если вы все – мне не будете мешать.

Они будут.

-На пару с вами?

Галактику отрезают от Силы.

-И что?

Она погибнет.

-Как насчёт вселенной?

Ты умрёшь вместе с ней.

-А я не боюсь смерти. Я боюсь жизни… в красивой, облицованной сверкающей плёнкой отделочной упаковке, - голосу не стоило вмешиваться в его внутренний монолог. Ожесточение – прорвалось. – Исчезновение не так страшно, как вечная жизнь идиота. И нехрен наезжать на моего отца. Он всё делает правильно. Обозначает, как выглядит мир с его стороны. После хорошей порции демократии и света мне это необходимо.

Но…

-Да заткнись ты, а? Знаешь, мне начхать на судьбы галактики. Но мне не начхать на себя и на свою свободу. Если она вообще есть.

С кем ты?

-Сам с собой.

А если начнётся драка?

-Уйди от меня.

Этого они от тебя и хотели.

-Здорово. Как мы совпали. Я тоже от себя этого хочу. Уйди, джедай. Ты мне не нужен. Мне вполне хватило Оби-Вана.

Голос пропал. Дыра затянулась. Люк сидел, сжав губы и с трудом удерживая шип. Впрочем… впрочем…

Он почему-то совсем не удивился новому голосу – как не удивился б ещё ста голосам. Он чувствовал, что кипение пространства, вспыхнувшее на второй Звезде смерти, так и не остыло. Ничего не произошло. А должно. Просто не может не произойти: в таком накале не обойтись без взрыва. А у него по-прежнему заплетаются мозги. Отец – чужой, император – тоже. Они с Леей – идиоты, которых хорошо воспитали. Будь они у ситхов, наверно, стали бы точно такими же идиотами, которых хорошо воспитали. А может быть, и нет. Вообще, сейчас не время размышлять об этом. Галактику отрезают от Силы. Какая чушь. Или не чушь. Не всё ли равно. Он всё равно этого не поймёт и не почувствует: вместо того, чтобы развивать способности с младенчества, он был глухим двадцать лет жизни. И как, скажите, теперь это всё наверстать? Нет, приёмник он хороший, бесспорно. Это, кажется, в нём прорубили. И, интересно – когда? Такое впечатление, что с первых дней жизни.

А может быть, и нет. Какая разница сейчас?

Вот так узнаешь о себе… Или думаешь, что узнаёшь.

Мир вдруг оказался гораздо сложней, чем представлялся ему ещё несколько суток назад. Там было чёткое хорошо и чёткое плохо. И это казалось таким понятным…

Когда-нибудь, вдруг подумал он, и мысль пришла буквально из ниоткуда – я смогу посмотреть в глаза каждого джедая и узнать, каков он на самом деле. С привычками, пристрастиями, страхами, вкусами, привязанностями, снами. Увижу людей, а не джедаев. Пока я смог это сделать только у ситхов. И они – надо отдать им должное – не говорят о том, что принесли мир всему миру. И даже о том, что создали рай для всех одарённых. Просто… постарались изменить мир под себя. Ему-то это не нужно, сейчас ему вообще нужно, чтобы все отстали… Он вздохнул.

Он не обижен на судьбу за то, что вырос на Татуине. Что не был богат, что прятался по безлюдным планетам. Но то, что ему лгали и то, что не дали развить талант – вот это обидно. Нет, не так. Это настолько… непрощаемо, что… что вряд ли ему понять какого-нибудь джедая. Впрочем, джедаев и нет. Галактика изменилась. Она стала холодной и недоброй… хочется ли ему, чтобы она такой оставалась?

В космосе холодно всегда. На то он и космос.

У отца аллергия на любовь? Ну что же. Если вспомнить, что она ему дала – не удивляюсь. Похоже, таких, как он, любовь – это не грань между свободой и несвободой. Это и есть несвобода.

Любовь – к кому угодно.

Только мне-то – что делать?


Падме.

Наверно, это неестественно и нелепо. Перебирать сгоревшие листки чужой жизни. Или своей. Но столь же чужой. Она инстинктивно ощущала, что время, которое происходит сейчас в галактике, имеет уникальный вкус и рисунок. Что-то произошло. То, что больше никогда не повторится. И это будет происходить недолго. За какой-то прерывистый вздох, на длительность которого галактика сбилась с мерного ритма. А потом всё вернётся снова. На круги. Своя. Им всем отпущено мало времени. И только безумцы… безумцы…

Её муж был безумен. И почему – был. Он сумасшедший и сейчас. По всем канонам и нормам. Но, наверно, только такого она и могла полюбить. Особенного. Необычного. Такого, кто звёзды мог держать в руке. И который так смотрел на неё. На неё. Только.

Она задохнулась от внутренней боли, что-то оборвалось внутри, закричало: опомнись, ты ещё успеешь. Что? Не умереть.

Но я уже умерла. Пожертвовав жизнью ради…

Её глаза сосредоточились на одной точке в корабле. На этот раз это была красная панелька на приборной доске управления. Я жить хочу, жить, жить, жалобно говорил внутри голос. Я не хочу обратно, не хочу туда, а ты ведь вернёшься, если…

Если – что?

То, что она не сошла с ума – это так странно. Вот тело. Ему принадлежит мозг. Мозг – это тоже тело, путаница нервных окончаний, серое и белое вещество и ещё много чего, чего она просто не помнит. Как любое тело он способен, вообще-то говоря, на строго ограниченное число действий. Ну, например, человек не может бежать со скоростью сто двадцать миль в час. Или прыгать вверх на шесть своих ростов. Или – укусить локоть. Есть пределы. Хотя… многие пределы выдуманы. Теми, кто отступился.

И вот – тело. Обычное тело здоровой женщины. Ноб Сати. Которая привыкла быть её двойником. Может, в этом дело? Когда так много думаешь о человеке и привыкаешь примерять его на себя – мозг не отключается – а должен бы – когда в него входит чужое сознание…

О чём я думаю и зачем? О двойниках. И о том, что если кто-то слишком сильно сконцентрирован на другом…

Холодно почему-то. Очень холодно. В космосе всегда холодно. А в смерти – ещё холодней. Где-то там жила девочка, которой хотелось полёта и целого мира в придачу. А получила она любовь со смертью в конце. Несправедливо. Глупо.

Она сосредоточилась на этой мысли. На красной кнопке панели. На точке своей жизни. На…

Где-то там был перелом, отстранённо подумала она. Где-то был перелом моей жизни, и жизнь моя внырнула в иной шлейф от корабля, прорезавшего пространство. Что-то случилось, что нужно найти. В конце концов, не каждый может вернуться из смерти…

Она застыла. Это была даже не мысль – чётко прорисованная конструкция, готовая формула не из мозга. Да. Верно. Отнюдь не каждый возвращается сюда. Прямо скажем, один из… скольких поколений?

Впрочем, джедаи приходят призракам и голосами. Джедаи могут вернуться. По крайней мере, наладить связь.

О-ла-ла, сказал её собственный внутренний голос. Иронический и взрослый. Как бы нам вспомнить, что произошло между двумя кораблями? “Тантивом” и вот этим… личным кораблём Ноб. “Тантивом”, на котором она умерла…

Вспышка ярости была такой, что ослепила. Как же. Как безумно героично было умереть, отдав жизнь любимому человеку! А могли бы жить оба. И не мешать друг другу – жить.

Любовь, детка моя, по крайней мере, первый приступ любви, который классически называют этим словом, длится от силы года три…

Её бабка. Та, которая выпихнула её в политику. Приехала погостить к ним в деревню. Оглядела двух девочек. Солу и Пад. Про первую небрежно сказала: будет хорошей хозяйкой. А вторую увезла в Тид. Не слушая никаких возражений.

Таким образом, она вытащила её в большую политику и жизнь. Увезла из неподвижной провинциальной глади. Бросила в водоворот таких интриг и дел… Это было неплохо. Совсем неплохо. Она общалась на равных с такими людьми. Она училась на своих болячках. Она с размаху влетела в войну. Она помогла придти к власти Палпатину. Она… глупо сейчас рассуждать, а что было бы, если. Если бы она осталась там, в своей семье. Жила б до семнадцати лет в тихой заводи жизни… и, возможно, у неё были возможность и время думать, мечтать и формировать себя… самой. Скорей всего, она всё равно бы уехала в большой мир. Характер диктует поступки, поступки складываются в судьбу. То, что увидела в ней бабка, действительно существовало. Сила, самостоятельность, ум и энное количество талантов, которым было тесно в рамках деревни и семьи.

И ведь она невлюбчива. Нет. До двадцати четырёх лет – она, конечно, увлекалась порой кем-то. Но так, слегка. Ей, безусловно, нравилось внимание мужчин. В умеренных дозах. Вниманием можно было управлять. Это отточил у неё Палпатин. Вот в него бы – усмешка – она могла влюбиться. Личность. Но они познакомились, когда она была ребёнком, тем более он умел великолепно переводить отношения в рамки дружеских и деловых.

О, да. Конечно.

А ведь она бы могла стать третьей в их союзе. Если бы её так не повело. Ведь она – внимание – потеряла сразу двух своих мужчин. Которые должны были обращать внимание только на неё.

Выражено резковато. Но верно. Всё-таки у неё были очень доверительные отношения с канцлером. И это было прекрасно видно, что его интерес сместился на другого. Господи ты боже мой, сила ты моя великая. Ревность без примеси секса. Просто – ревность. Зачем?

В ней вдруг зазвучали строчки из читаной ещё в юности книги. Книги о любви. Её написала женщина… она не помнила её имя. Но помнила, как поразила её книга беспощадностью к себе. Беспощадностью бессознательной, это не было целью. Может, потому, что книга была честной? Восемнадцать лет, и комната в общежитии корусканткого университета…

Нет ничего более ужасного, более удушающего, клонящего к земле и вызывающего жуткий морок – чем любовь женщины. Ей мало быть рядом – ей надо стать для мужчины всем, расслабить его, лишить предназначения и дара, повязать по рукам и ногам сладкими узами...

Рядом с ней тепло – но в этом и опасность: узнав ласку тепла – как выйдешь на вечную стужу? Нет ничего ужасней любви женщины... Даже той, что ничего не требует. Ведь что нужно им? – чтобы мужчины вечно оставались их детьми, нуждающимися в помощи и защите...

Но разве мы умеем помочь – не поработив? Ах, это племя! Племя, считающее, что выше любви ничего нет!

... Пламя творчества – жестокое пламя. Жёстче, чем ожог безответной любви. Оно нуждается в ясности ума – и в свободе.

Ото всего.

И ото всех.


Так просто. И так ёмко. Хорошо бы помнить то, что читаем. Помнить не умом и даже не сердцем. Помнить формулой, вырезанной в душе.

Какой дурак сказал, что любовь возвышает и делает лучше? Сила великая, почему мы не можем любить – отдавая, а не беря? А если отдаём – то всего себя, а когда проходит приступ, требуем взамен такой же отдачи? Почему нам надо непременно завладеть, отдав, и почему наша голова, обычно способная видеть весь мир, фокусирует взгляд на единственном человеке? От которого возникает наркотическая зависимость, а без него – ломка? Любовь. Кому она нужна, эта любовь. Уж по крайней мере, не тем двоим, которым она оставила после себя прекрасные четверть века. И уж по крайней мере, не ей, которая из-за любви же предала, потому что… потому что вся любовь свелась к этому самому, примитивному, идиотскому, недостойному современной женщины и цивилизованного человека: почему ты меня не любииишь???

А за что? И главное – зачем?

Нет, конечно, любовь должна быть другой… Интересно, какой? Назовите примеры. Назовите мне хотя бы один пример того, что зацикленность друг на друге вызывала положительный эффект… Почему бы нет? Если два существа взаимно лишены чего-то, то, наверно, при их соединении получается одно полноценное существо. Но когда два полноценных существа, вместо того, чтобы вытаскивать из себя и строить свою полноценность, начинает заедать друг на друге – это совсем другое дело.

Она холодно оценила факт. Она вообще очень холодно смотрела сейчас, не со стороны, а как будто изнутри себя – на саму же себя. Которую несло и ломало. Которая додумалась до того, чтобы родить детей. Никогда и никакого материнского инстинкта. И вдруг поняла: я хочу, хочу, хочу – от него – именно от него, породить часть его, святая потребность…

Она вдруг села, будто сложившись, будто кости её потеряли жёсткость – нет, будто перестал крепиться скелет.

Мои великие таланты. И моё вечное ожидание, что кто-то придёт… Не ври себе. Это ты. Написала ту книгу. Про любовь. В своей голове.

Хорошо бы её вспомнить. И рассказать. Тем, кто её окружает.

Мы. Незаурядные люди.

Усмешка замёрзла на губах. Раскололось пространство. В её. Отдельно взятой голове. Пахнуло… откуда?

…воскресить. Студентку Пад, не такой уж давности себя. Пять лет назад? Три года? Шесть? Четверть века? Как же путаются времена. Время – бездна, как она умудрилась перейти?..

…давно. Недавно. Не апартаменты королевской величины – комната общежития Корусканского университета. Светлая отделка стен, большое окно. Функциональный комфорт… комната ей по размеру. Стол поставила торцом и впритык к окну и потому, работая, вечера проводила возле него, порой открытого настежь. Разгибаясь от датапада, от бумажек, которые она распечатывала по странной прихоти рук, требовавших плотной текстуры, она смотрела туда. В город, к которому не знала, как относиться, который её пугал, а где-то влюбил с первого взгляда, город, который был плацдармом и мечтой…

…Студентка корускантского университета, бывшая королева, культурологическое отделение исторического факультета. А политику ей преподавал Палпатин – перепиской, советами, практикой в Сенате. Фундаментальное образование не заменит ничто. Да-да. И оно не стоило ей ни кредитки. Хотя оплатить могла без труда: бывшая королева ежегодно получала неплохую сумму. Но она поступила – в числе десятка лучших. Которых освобождали от платы.

Гордилась ли она этим? Наверно. И даже сильно. А ещё она понимала, что ей нужна передышка. Брошенная в политику с одиннадцати лет, отыгравшая войну, приведшая к власти представителя родной планеты, который, в свою очередь, чуть раньше помог ей стать королевой – ей нужно было побыть – самой собой. А для этого понять, кто – она.

Комната на шестом этаже последнего уровня, записки, книги, лекции, книги вновь, нырки в прошлое, тексты и иллюстрации, материальные объекты культур, психология видов, запарка сессий, размышления ни о чём и сразу обо всём, вдох жизни полной грудью на пределе сил… Заметки, записки, наброски – прямо посреди текста лекций, вместо подготовки к экзаменам, во время них. Практика на планетах. Практика в Сенате. Понятное дело, с подачи Палпатина. Деловитус-деловитус, с датападом подмышкой, с браслетом передатчика на руке. Изучение видов, так сказать, в месте их набольшего разнообразия и скопления.

И вечера – то забитые серой мокрой пылью, то пронзительно-ясные, распахнутые во всю ширь. Бьющие струи грозы в окно, затяжные промозглые дожди, заоконная каша, и вдруг – прореха в небе, и непроспавшаяся улыбка солнца зажигает Корускант. Путешествия под дождём, в непромокаемом плаще, столь долгие, что выбивались и гудели ноги, а плащ-таки промокал, не смотря на все гарантии производителя. Блуждание по паутинам улиц, заглядываение в окна домов, попытка представить: а как живут там, за этим кругом тёплого света? А она стояла на улице, в мокрой тяжести дождя, плащ прилипал к одежде – она улыбалась. В этом было что-то пронзительное – как жизнь. Вкус одиночества, которое хочешь – удивительный вкус, и он с тех пор всегда был для неё запахом мокрых улиц.

Свобода. Ото всего и ото всех.

И прозрачная трезвость утра, сдобренная контрастным душем; дека, датапад, или на лекцию, или на практику в здание Сената. Деловая молодая леди, приветливая, вежливая, непроницаемая.

В конечном счёте. Она сделала свой выбор. И выбрала такую жизнь. Политика. День может начаться утренним взрывом и тремя кровавыми кучами одежды у искорёженного трапа. Одежды, которая секунду назад была людьми, двигалась и дышала. Продлиться пламенной, никому не нужной речью в зале Сената, а закончиться – вечерним фуршетом, полным мёртвых рож.

Вкус смерти на губах, пощёчина по лицу. И пустота в сердце.

Дело не в опасности. Совсем нет. Опасность… прозрачная улыбка мира, который хочет твоей смерти… холодок в самый жаркий день. Это почти привычно. Вопрос – в другом. В выборе, который сделала. Точней, в выборе, который сделали за неё много лет назад, а она, войдя во взрослость лет и здравый рассудок, его подтвердила. Политика. Пёстрые карты в руках, фальшивые улыбки, искренняя ненависть. Впрочем, до ненависти тоже поднимался не каждый. Политика как тасовка улыбок и лиц, слов, которые ничего не значат, дел, направленных на примитивную цель. Чтобы данному сенатору от данной планеты было сытно и удобно. И девяносто процентов сил – вкладывалось в это. Политика, как искусство разнообразных подножек… борьба по-сенатски. Даже жажды власти в них не было – почти. Просто как таковой – власти. Как они могли её хотеть? Власть – тоже особая потребность. Она требует шевелиться, делать, решать. Примитивное желание поиздеваться над своим маленьким коллективом подчинённых – не в счёт. Всё это игры пошлого толка. Но ей-то что в этом нужно, что? Она ведь могла выбрать иной род деятельности, в котором куда больше свободы. Плюнуть на политику, уехать к себе, всё равно проблема немедленного заработка на жизнь не стояла перед ней.

Остановил – цинизм. Циничная усмешка человека, который варился в большой политике с очень юных лет, и термин “свобода” смешит его до истерического спазма. Можно уехать чёрт знает куда, заняться датападомарательством, выражать образы и мысли. Никому не мешать. Быть наедине с землёй и небом. А галактика будет продолжать не только сверкать мириадами звёзд. Небо, воспетое поэтами, воспринимается прагматично. Вот это – путь на Коррелию, там скопление звёзд Центрального ядра, а Корускант… Один сектор, второй сектор, этот не поделил власть с этим, а вот та группа звёзд…

Никаких светлячков в небе, почти возле каждого светлячка кто-то выживает и живёт. И им всем становится тесно на огромной спирали звёзд. Даже свобода безразличного пространства стала тесной клеткой, в которой грызутся виды. Не то чтобы она желала всем мира и добра. Но иллюзия свободы вылетела из её головы в четырнадцать лет. Свобода – мираж. Или подчиняешься. Или подчиняешь. Она-то прекрасно знала, как можно поиметь существо, мнящее себя свободным.

Она выбрала власть.

…и… что же случилось?

Что произошло?

Как?..

Она…

Она летит в никуда с разрывом в двадцать пять лет. Ей не более чем тридцать. В мире за это время прошла целая жизнь. И не одна жизнь оборвалась. В мире за это время сгорел и был заново построен мир. Всё изменилось. Вместо резких всплесков и колебаний её окружали прозрачные чёрные стены. И о чём она? О любви? О своей, маленькой, конкретной… Всё-таки она касалась человека, который был способен изменить мир. Если бы его энергия не плескалась в нём порой сильно и неумело, и если бы он не изливал большую её часть в привязанности, которые ослабить не мог.

А ведь она тоже хотела изменить мир. Она точно помнит, что хотела. Они… в этом сошлись. И… когда же… всё изменилось? Когда она перестала этого желать? Когда… вдруг захотелось… изменить не мир – человека?

Зачем она вернулась, как, почему летит туда, куда летит? Взгляд мельком мазнул по зеркалу: надменное лицо, презрительные глаза и губы. И смерть за стёклами глаз.

Она опустила голову и рассмеялась. Всё просто. Очень просто. Очень.

Я всего лишь хочу жить. Я жить – буду.


Смерти нет.



Найти-найти-найти…

Отыскать…

Через вечность. Через листву. Через свет.

Одну из тех, что недорастворилась.

Вернуть к жизни. Вернуть…



Перед глазами кружит сияющее колесо. Слепит. Спицы в небе. Прорези, похожие на лепестки, в куполе, высоко. Колесо света. Колесо Силы.

Почему она подумала именно так?

Возвращалось дыхание. Возвращался свет. Лицо рыцаря над головой.

-Вам… легче?

Она попыталась понять. Попыталась подняться.

-Тссс, лежите, тссс… Вы слышите меня?

-Кто вы? – голос чужой, в рот будто набили песка.

-Вы меня не помните?

-Помню, - сказала она. – Только вы мертвы.

-Вы – тоже.

-Я и не сомневалась.

Она неожиданно усмехнулась при этих словах. Сами слова были, в некотором смысле, неожиданны для неё. И то, как легко она села, отстранив руку джедая.

Да. Купол над головой. Прорези-спицы в нём. Лепестки. Колесо. Великое колесо бытия.

-Что вокруг? Храм джедаев?

-Вы в мире Великой Силы…

-Всё равно. Это Храм джедаев? Во многих мирах, гранях и плоскостях?

Лицо рыцаря на миг дёрнулось озадаченностью.

-Да, - сказал он. – Такая теория есть… - он запнулся и рассмеялся. – Подтверждённая практикой, - он обвёл рукой. – Да. Этот храм надстоит над Храмом.

Она медленно оглянулась вокруг. Стены. Однотонные, неплотные. Будто пространство сгустилось и дрожит. Колесо-спицы кружит над головой. Воздух. Много воздуха. Открытое пространство. Воздух тоже дрожит. Синь.

-Я рад, что вы сумели выжить.

Она взглянула ему в глаза. С трудом не отвела взгляд.

-Но я не выжила.

-Вы не растворились. А я… должен повиниться перед вами. Я не смог уберечь вашего сына. А должен был. Я взял на себя ответственность за него.

-И таки не сложили?

Он вздрогнул и невесело улыбнулся:

-Вы правы. К сожалению, то, за что мы берём на себя ответственность, мы забираем с собой. Куда угодно. Хоть в Великую Силу. Я так и не освободился. И не буду свободен, пока… Впрочем, - пожал он плечами, - для вас это не так важно. Точней, для вас это вряд ли важно вообще. Моя ответственность перед собой.

Она смотрела на него и молчала.

-Но вас должен интересовать ваш сын.

-Я умерла, - спокойно ответила она Куаю.

-Со смертью кончается не всё.

-Да уж.

-Но вы ведь…

-Я. А какое до этого дело тем, кто остался? Даже если я сейчас живу – я не могу до них добраться.

Куай покачал головой:

-Добраться – можно.

-Сном или призраком в ночи? – пренебрежительно хмыкнула Шми. – Или отпечатком памяти? Это несерьёзно.

-Да почему же?.. – Куай задумчиво смотрел на неё. – Иногда память о матери способна отвратить человека от чудовищных поступков…

-А память о её смерти – подтолкнуть к ним, - безмятежно ответила Шми.

-Я пытался его остановить…

-Я знаю. Зря.

-Зря пытался?

-Конечно. Ведь не остановили.

-Мне надо, чтобы вы помогли.

-Вам?

-Вашим внукам.

Её лицо заострилось и окаменело.

-Ваш… сын – собирается использовать их и убить. Вашу невестку тоже… впрочем, относительно последней это вам должно быть безразлично. Но жизнь ваших внуков под угрозой.

Шми молчала.

-Жизнь вашего сына тоже.

-Да?

-Он… сам не понимает, что творит. Он думает, что делает себя свободным. Каким-то образом отгораживается от Силы. А всё, что отделено от Силы, раньше или позже перестаёт существовать. А он, его…учитель и его приспешники – отделили от Силы себя и тех, кто находится рядом с ними. Это может иметь фатальные последствия.

-Для кого?

-Для них. Поймите, это как нельзя долго жить без пищи. Какое-то время – да. И если делать это грамотно, то на какое-то время это даже приносит организму лечение и отдых. Но потом переступается предел – и организм умирает. Нельзя навсегда отделить себя от энергии. Они умрут. И ваш сын тоже. Не просто умрёт – перестанет существовать. Нам нужен кто-то, кого он послушает. К сожалению, нас он ненавидит…

-Это у него – семейное, - любезно сказала Шми.

Она вдруг подтянула к себе колени, обхватила их, удобно устроилась, улыбнулась Куаю.

-Простите?

-Не прощу, - столь же любезно ответила она. – Я вам, рыцарь, вообще ничего не прощу. Не то чтобы я до сих пор лью слёзы по отцу Анакина – но и особой радости у меня это воспоминание не вызывает. Да и вы, рыцарь, тоже. Я прекрасно понимаю, что вам не было дела до меня. Как и до прочих живых существ того мира. Но… просить моей помощи… забавно. Как вы думаете, у меня есть желание вам помогать?

-Не мне, сыну.

-Хммм… Вы ему уже помогли.

-Я прошу – вас…

-О чём?

-Я прошу вас о том, чтобы вы сказали своему сыну, что то, что он делает – самоубийство.

-Это правда?

-Да.

Шми улыбнулась:

-А если я откажусь помочь – что будет? Я снова упаду в вечность? Кстати, вы очень вовремя вспомнили обо мне. Когда вам стало выгодно моё существование, сударь. Нет-нет, молчите, я понимаю. В задачу рыцарей не входит помощь живым существам. А только помощь и выполнение воли Силы. И сейчас Сила потребовала, чтобы я ожила. Я безумно рада – но неблагодарна. И я не понимаю, почему я должна вам помогать.

-Да не нам, глупая вы женщина – своему сыну!

-Что это вас вдруг обеспокоила судьба моего сына, любезный рыцарь?

-Конечно, не только его, - кивнул Куай. – То, что он делает, может нанести вред миру и Силе. Но ему – тоже. Я решил, что, раз у нас совпали интересы, а он послушает только вас…

Шми молчала.

-Вы хотите сказать, что у нас не совпадают интересы?

-Если вы заметили, я вообще ничего не сказала. Но – раз уж мы завели разговор обо мне – что будет, если я откажусь говорить с ним?

-Он погибнет.

-Почему?

-Вы – единственная, кто может убедить его вернуться. Подключиться к Силе обратно. Если он этого не сделает, он умрёт.

-Ему сейчас очень плохо?

-Ему?.. Ему пока хорошо, но это не надолго.

-А почему ему хорошо? Он же отключён от вашей Силы.

-Он… послушайте, это сложно, а времени мало.

-У меня впереди целая вечность.

-А у него – нет!

-Почему ему хорошо?

-Это иллюзорная, временная регенерация тела. Смертного тела. Мы пытались… страданиями… излечить его душу. Вы не поймёте меня. Послушайте, в Силе могут жить только те, кто творит, а не убивает. Чёрная душа уходит во тьму, там растворяется. Вашему сыну может быть хорошо там, в том мире, но в этом исчезнет. Сила его убьёт.

-В этом мире, - сказала Шми, - слишком много света.

Дальше...

Назад...


  Карта сайта | Медиа  Статьи | Арт | Фикшен | Ссылки | Клуб | Форум | Наши миры

DeadMorozz © was here ™